Search for:
 

(Из истории группы «Облачный Край»). Глава 4: «Чукча из органов». Как ОНИ всё это делали…

Сергей Богаев
Сергей Богаев

Итак, к моменту наступления 1983 года в творческом багаже нашего коллектива значилось три альбома самых первых: OK-1, OK-2 и Великая Гармония. За это время мы конечно несколько уже поубавили прыть, потому что писать три альбома подряд в течение одного года можно только по молодости, когда еще накопившиеся идеи буквально переполняют и брызжут и хлещут через край и есть непреодолимое желание как можно скорее это записать. Мы тормознули, решили взяться серьезнее — не гнать такими темпами. Обстановка в стране была уже довольно странная — руководители государства мёрли как мухи и если смерть дорогого Леонида Ильича еще произвела какое-то впечатление, все-таки восемнадцать лет правления, но когда товарищ Черненко ушел в иные миры — это было уже ни в какие ворота…

К записи четвертого альбома мы подошли более серьёзно — это альбом мы писали весь год и вошло в него всего пять песен, довольно достойных, особенно одна, видимо одна из лучших — «Русская — народная». Альбом хорошо разошелся по городу и даже дальше, но как-то сразу над нашими головами стали сгущаться тучи. Меня по линии завкома, а Олега Рауткина по месту учебы в педагогическом институте уже начинали потихоньку предупреждать о том, что все эти наши увлечения добра не несут, и впоследствии могут серьёзно помешать… мы не понимали чему. Просто не понимали, как это может на нас отразиться. Однако к концу 83, началу 84 стала проявляться некая тенденция — мы чувствовали, что стали закручивать гайки. Партия и правительство всерьез озаботилось всё более возрастающим влиянием рок музыки на растущее поколение, и волей товарища Суслова было принято решения эту самую рок-музыку тлетворную попридушить. Уж больно стала она мешать делу воспитания молодёжи в коммунистических идеалах. Особенно ретиво кинулись исполнять волю партии на местах, и мы на себе это сразу почувствовали.

Уже четвертый год я работал на крупнейшем судоремонтном заводе «Красная Кузница» и вот, в один из дней, подходит ко мне парторг нашего цеха и говорит:

— Cергей! Вот мы, коммунисты, давно за тобой наблюдаем и видим, что ты зарекомендовал себя с хорошей стороны…

А я алкоголем не злоупотреблял, на работу не опаздывал, не прогуливал, дисциплину трудовую не нарушал, вот парторг и отметил, что молодой, положительный, не пьющий, не курящий и кому как не мне, ударнику коммунистического труда, быть кандидатом от нашего цеха в ряды коммунистической партии. Я такого поворота не ожидал, сказал, что, наверное, еще не готов к этому, на что парторг стал убеждать что все за меня и в этом году обязательно от цеха должен быть представлен кандидат и никого лучше меня он в данное время не видит. Мне это членство было до фонаря, но парторг мне нравился и, наверное, как-то сумел повлиять. Не смог я ему отказать, он должен был обязательно представить кандидата и я решил ему помочь. В партию, так в партию. Мне от этого не холодно — не жарко, а человека уважу. Я дал согласие. Прошел все инстанции, а мне было всего 22 года и, чтобы тебя в такие годы приняли, необходимо было получить солидные рекомендации от нескольких партийных собраний разного уровня: партсобрание цеха, завода, собрания комсомольского актива. Везде я прошел, единогласно рекомендован к принятию в члены КПСС и осталась последняя ступень — бюро Соломбальского райкома. Все меня уже заранее поздравили еще накануне, считая, что партийный билет уже в кармане, предвещая, как это здорово отразится на всей моей дальнейшей жизни — стать коммунистом в такие молодые годы.

Этот день стал знаковым. Пришел в райком: сидят несколько таких же как я юных соискателей, они заходят и через несколько минут выходят, прижимая к груди заветную красную книжицу. Вызывают меня. Захожу: просторный зал-кабинет первого секретаря райкома. Длинный стол, накрытый красным сукном. Вдоль стола сидят товарищи коммунисты районного масштаба, а во главе стола сам первый секретарь. Захожу и с порога говорю:

— Здравствуйте.

В ответ тишина. Повисла пауза, тяжелая, леденящая тишина и из этой тишины медленный стальной голос первого секретаря:

— А что это такое за облачная даль?

Облачный Край
Облачный Край

Я, честно говоря, даже растерялся, потому что готовился к такому событию: изучил все знаменательные даты, фамилии, был вооружен всей необходимой информацией, но к этому вопросу я никак не был готов. Немного поразмыслив, сообразил:

— Вы, наверное, имеете в виду «Облачный Край»? — Первый секретарь опустил взор в свои записи.
— Да, да, хорошо, Облачный Край, что это такое? Можешь ты нам сказать? Я говорю:
— Это ансамбль, так мы назвались, я и двое моих друзей, вот мы сочиняем и записываем музыку в свободное от работы и учебы время, такое у нас название…
— Ну, понятно, понятно… ну и что же вы несете своим облачным краем, своими песнями, своими произведениями так сказать, что вы несете нашей молодёжи?

Я не знал что ответить, говорю — да ничего мы не несём, просто сочиняем, в свое удовольствие как умеем, мы только учимся на самом деле и еще сами не знаем… На что секретарь оборвал:

— Ты тут дураком не прикидывайся, мы все знаем и ждем от тебя объяснений.

Я не понимал, что от меня хотят, сидевшие по бокам партийцы молчали — сверлили меня холодными взглядами. Я реально почувствовал себя совершившим тяжкое преступление, как на допросе, типа «Покайся, Иваныч, тебе скидка будет». Не понимая, что от меня хотят, я пожал плечами. Вроде бы всегда старался как лучше, а тут на тебе… Недалеко от него справа сидел товарищ в сером костюме с галстуком, аккуратно причесанный и коротко постриженный, с невыражающим никаких эмоций лицом. Он открыл свою папочку и полушепотом что-то сообщил первому секретарю, а тот и набросился:

— Ну ладно, не понимаешь — хорошо. Ты образец своего так сказать творчества можешь привести какой-нибудь нам тут?

— Я могу вам прочитать текст какой-нибудь из песен, если хотите…
— Вот давай-давай, нам всем очень интересно…

Меня охватила горячая обида — пришел получать партийный билет и такая обструкция, я просто был ошарашен, и по тону первого секретаря было ясно… в партию так не принимают. Передо мной за секунду пролетели воспоминания с того времени, как парторг предложил мне вступить в партию — проход по инстанциям и этот ужасный момент. Я не нашел ничего лучшего, чем процитировать нашу главную песню альбома.

— У нас много песен есть, но я прочитаю одну, называется «Русская народная»:

Ой, ты земля былинная
Земля многострадальная
Огнем не раз горевшая
Моя Святая Русь
Родился здесь и вырос я
Мечтал о вольной волюшке
Какой, не по своей вине
С рожденья был лишен
Здесь есть весьма искусные
Умельцы всевозможные
А чудо-девы русские
Красивы и нежны
Венчает землю русскую
Красой своею славная
Столица златоглавая
Ой, матушка Москва
В палатах и хоромах здесь
Сидят на длинных лавочках
Дубы длиннобородые
Бояре да князья
Ой, государь, не гневайся, —
Каким бы умным не был ты
Коль на местах столько козлов
Какой уж тут прогресс?

Последний куплет я произнёс с особым выражением, сам того не желая, заканчивая декламировать, я обвел правой рукой всех присутствующих на этом собрании. У меня получилось это само собой, я редко читал стихи на публику и этот жест, правда, получился непроизвольно… я закончил, руку опустил и молчу. А в ответ — тишина. Буквально минуту длилась тишина, все восковыми лицами смотрели на меня, потом почти синхронно на первого секретаря, затем снова на меня, затем снова на первого секретаря, и тут он отрывает задницу от стула, медленно встаёт и выставляет вперёд руку с указующим перстом, направленным то ли на меня, то ли на дверь:

— Пошёл вон! Пошёл вон! Воо-он!

Я развернулся, ничего не оставалось делать, как пойти вон. Спиной я чувствовал испепеляюще- сверлящие взгляды сидящих по бокам стола партийцев, впервые, я ощутил на себе настоящую ненависть. Можно представить себе состояние молодого советского человека, комсомольца, не пьющего, не курящего ударника коммунистического труда, когда ему партийный босс вот такие вещи говорит в присутствии руководящих районом партийных деятелей и вновь состоявшихся молодых коммунистов. Я выходил, встречая сочувствующие взгляды сидящих в «предбаннике» за мной в очереди кандидатов — они слышали, что произошло что-то неординарное, и вид у меня был бледный, растерянный, подавленный.

Я не знал, что это только начало событий, которые заставят нас навсегда убраться из родного города. Это был еще только первый гудок.

* * *

Папа ждал меня дома, думал — приду из райкома с кандидатской книжкой, но я не стал ему рассказывать все подробности, не хотел его, прирождённого коммуниста, так волновать. Сказал, что по возрасту мое членство в партии откладывается на неопределенный срок. Я и правда не представлял, что был уже приговорён, мне наивно казалось, что ну не сейчас, так потом… думал все еще будет хорошо. Я не знал, что за канитель вокруг нас затягивается.

Спустя несколько дней в очередную рабочую смену мне на пост позвонили из заводоуправления:

— Богаев! Срочно в отдел кадров.

Я, будучи дежурным электриком по заводу, подумал, что нужно что-то починить и, взяв инструмент, направился в контору. Захожу, говорю:

— Здравствуйте, я дежурный электрик, что у вас произошло?

За столом сидит начальник отдела кадров и широкими глазами на меня пристально смотрит. Надо сказать, что мы и раньше встречались, он никогда ранее не проявлял ко мне никакого интереса, а тут вылупился так, как если бы я зашел к нему без головы. Он вскочил, весь какой-то бледный, (видимо вспомнил, как подписывал мне кандидатскую рекомендацию) и быстро выпалил:

— Так, садись здесь, обожди — и выскочил из кабинета как пробка из бутылки. Через пару минут в кабинет вошли двое. Их надо было видеть! От одежды до лиц, выражения глаз — как в самых лучших фильмах про шпионов. Они были в темных костюмах с тёмными галстуками и по национальному признаку, идущего впереди, я все понял. Знакомые музыканты — студенты меня уже предупреждали, что есть в комитете государственной безопасности такой персонаж, как майор Ваучейский и капитан Кочегаров. Ваучейский был ненцем. Не путать с немцем, Ваучейский был ярким представителем населения северных районов. Студентов проще всего было прижимать к ногтю — они панически боялись отчисления и как следствие того, попадания в ряды вооруженных сил. Они никогда не рассказывали подробностей, единственно, что просачивалось сквозь их напуганный рассказ это то, что разговаривал с ними чукча из органов. Поэтому я сразу понял, кто ко мне пришел.

— Здравствуйте, — я начал первый, — товарищ Ваучейский? На лице его промелькнула тень смущения — понятно, он не ожидал.
— Откуда ты знаешь мою фамилию? — недоуменно спросил он.
— Да кто же вас не знает, — я пытался шутить, но майора это только разозлило. Прошли, сели — ненец на место начальника отдела кадров и рукой указал мне сесть справа, а капитан Кочегаров сел сбоку, впился в меня своим взглядом аки клещ, чтобы наблюдать мои реакции на вопросы старшего.

До меня уже дошел смысл странного выражения и цвета лица начальника отдела кадров, представляли, что они пришли и ему сказали, он, наверное, подумал, что поймали диверсанта-шпиона на его закрытом предприятии… Два с половиной часа эти работники государственной безопасности могущественного государства планеты, меня, можно сказать пацана 22-х лет стали упорно, сперва потихоньку и так, по нарастающей, нагнетая и нагнетая, стали принуждать подписать бумажку.

— Мы не будем долго рассусоливать, вот бери — пиши: я, Сергей Богаев, обязуюсь впредь песни собственного сочинения не производить и не распространять. Дата и подпись… Я на них посмотрел, на чистый лист и возмутился:

— Вы что, серьёзно? Как я могу такое обязательство написать, а вдруг у меня сочинится песня, я же не могу противодействовать, если песня придет в голову, то я её обязательно сочиню, что тогда? На что мне было сказано:

— Ты тут давай, дурака не валяй, всё очень серьезно, всё настолько серьезно, что ты видимо в силу своей тупости наверное не понимаешь, на сколько серьезно, поэтому так вот и говоришь, поэтому просто давай, поменьше болтай, бери ручку и пиши то, что тебе сказано.

Я отказался, говорю, нет, я не буду такое подписывать, вы хотя бы мне объясните, чем, с какой стороны я смог заинтересовать такую организацию, как ваша?

Они переглянулись, — ну, что ж, сейчас мы тебе покажем и докажем чем ты нас смог заинтересовать. Майор кивнул капитану, и тот достал из папочки стопку листов, это были распечатки всех наших текстов.

— Ты, вообще, в школе-то учился, слышал такое сочетание слов, как антисоветская агитация и пропаганда?
— Да, я знаю, что это такое, но какое значение это может быть применительно ко мне?
— Вот сейчас мы тебе и покажем, — и начинают мне зачитывать тексты моих песен. Это было удивительно: бывает, человек перепил, и мозги его заплывают и он мелет всякую чушь, но тут, в здравом уме, представители комитета государственной безопасности, это вам не пуп царапать, начинают нести такой бред:

— То, что вы поете можно понимать и так и так, вот вы имеете ввиду одно — вам 22 года, а другому 14! Он по-другому поймет. Вот сейчас я тебе покажу, берет в руки текст.

Облачный Край
Облачный Край

Я никогда не думал, что Сельхозрок — песня молодого агронома из ОК2 может вызвать какие-то нарицания… по сюжету песни молодой человек окончил сельско-хозяйственный институт, получил диплом агронома и по распределению едет в деревню. Приехал на маленький полустанок, трава по пояс, поезд ушел и повисла тишина и только птицы щебечут, ветер шумит, трава, солнце, кузнечики стрекочут, до деревни где-то километра два-полтора, проселочная дорога без асфальта, грунтовая, тёплая земля, а вокруг, слева и справа поля пшеницы, колосится, переливается волнами, парень снимает ботинки и босиком идет вдоль этих полей и поёт:

Дыхание земли
Всецело ощущаю
Я пятками босыми
Стоят хлеба
Безбрежной полосой
О, Как я очарован ими

Вот это мне майор Ваучейский и зачитал. Я был просто обескуражен, у нас есть и покруче песни, но он зачитал именно этот куплет.

— Ты чего прикидываешься, ты, что не понимаешь, что этим текстом ты хочешь сказать, что пока у нас и существуют временные трудности, что у нас народ до сих пор не может обеспечить себя обувью, что у нас такие низкие зарплаты, что народ не может себе купить ботинки?? Ты специально своими песнями обостряешь, у нас временные трудности, понятно, но ты просто пятая колонна, ты как предатель себя ведешь, а молодые ребята тебя слушают.

Меня наполнило чувство злости и обиды. Я не знал, что ему ответить, я думал, что за хуйня происходит? Чувство несправедливости обуяло — как же это так? Пришли два идиота, непонятно каким образом получивших погоны, и лепят такой идиотизм! Это что вокруг происходит? Как не странно, но я верил тогда в какое-то подобие справедливости существующего строя и общества, я слышал, конечно, много рассказов о сталинских репрессиях и от родителей тоже, но я был уверен, что все это в далёком прошлом, что сейчас у нас совсем другие времена и вот на тебе! Я высказал всё, что думал о них, не особо заботясь о последствиях. Будучи немного постарше, я б, наверное, не стал бы так себя вести, но в тот момент я просто не понимал, с чем имею дело. Высказал все, что думал об организации пришедшей ко мне, молодому рабочему-ударнику и тон мой был нелицеприятен. Они просто не ожидали такого отпора.

— А что-то у тебя, Богаев, видать с психикой не в порядке, давай, как мы сейчас позвоним, ты бледный какой-то, вот-вот бросишься на нас, Богаев, может нужно проверить тебя хорошенько, а? Опасен ты для общества, нужно тебя увезти немножко отсюда. Поедем в клинику…

— А вот тут Вы не правы, товарищ Ваучейский, вы ошиблись по поводу моей психической несостоятельности, потому что не далее, как вчера мы все проходили общезаводскую комиссию, где я, электрик четвертого разряда с допуском высотных работ с напряжением свыше шести тысяч вольт, был освидетельствован и допущен городской медицинской комиссией ко всем видам опасных работ. Так что не удастся у вас применить ко мне этот номер. Можем сходить через дорогу в поликлинику и посмотреть медкнижку.

— Ну ладно, вот еще тогда, давай, почитаем песенки твои:

Берегись, душман
Трепещи душман
Не отдам тебе Афганистан
Как Азербайджан
Как Узбекистан
Буду защищать Афганистан

— Что ты хотел эти сказать?
— А что я могу сказать, там воюют наши солдаты, граждане Советского Союза, воюют на территории чужого государства, а воюют как за свою землю, как бы они защищали Украину, Белоруссию, Таджикистан, Киргизию и Узбекистан, Азербайджан — вот так же они защищают Афганистан, на что мне было сказано:
— Ты что, разве ты не знаешь, что наши солдаты там не воют?
— А что же они там делают?
— Ты что, программу время не смотришь, мудак, они помогают мирному населению Афганистана налаживать народное хозяйство — дороги строят, больницы, бани ремонтировать.
— Не знаю, говорю, откуда у вас, у представителей такой конторы, такая информация, но у меня уже несколько моих знакомых корешей там успели послужить, и им повезло вернуться живыми, а кое-кто и не вернулся, так вот как у меня в песне написано, так там все и происходит, поэтому вы мне лапшу про восстановление народного хозяйства, пожалуйста, не вешайте.

Страх уже пропал, в голову ударила кровь. Ну, что они могли со мной поделать? Я не был студентом, у них не было на меня рычагов давления, в армии я уже отслужил, работаю на заводе пролетарием, куда меня пошлёшь, дальше фронта, как говорится, не пошлёшь…

— Ну ладно, что с тобой поделать, будем разговаривать с тобой в другом месте.

Сергей Богаев
Сергей Богаев

Они встали и молча ушли, презрительно вздыхая. Я вернулся на рабочее место, а туда уже успела дойти информация, все подумали, что из уголовного розыска ко мне пришли, я сказал, что они ошиблись, и все в порядке. Однако эти два долбоёба не нашли ничего лучшего и прямо оттуда направились прямиком на работу к моей маме. Приехали к ней, зашли, она работала начальником цветочного хозяйства города Архангельска, кабинетики там маленькие, все слышно, у мамы посетители были, а они с порога достали свои удостоверения и сказали:

— Мы по поводу вашего сына, должны вас предупредить, что ваш сын будет привлечен к ответственности за антисоветскую агитацию и пропаганду. Если вы не сможете на него повлиять, то вы его долго не увидите.

Что руководило мудаками, было ясно. Я сомневаюсь, что была какая-то команда свыше так действовать, это было их личная месть за то, как я с ними вел себя, не испугался, и вот они нашли такое слабое место, пришли к маме и опозорили её на весь коллектив. Мама знала о сталинских репрессиях, пережила блокаду и, в итоге, я пришел с работы и узнал, что маму увезли на скорой прямо с рабочего места.

Вот такое было начало наших взаимоотношений с властью, хотя конечно, никакой строй свергать мы и в мыслях не имели, просто пели, играли от души то, что приходило в голову, что волновало. Отображали в песнях то, что было небезразлично, но вот преступили черту, тем самым навлекли на себя гнев людей, которые в те годы уже душили и топтали рок-музыку по всей стране.

В один прекрасный день мы приходим на очередную репетицию в дом культуры, вахтёр ключ не дает, говорит, не велено давать по распоряжению директора, вот, идите к нему. Я прошел к директору, он говорит правда, распорядился, дескать, приходили пожарники и нашли грубые нарушения в эксплуатации — такое количество проводов у вас везде на полу, на стенах, все это грозит жутчайшим пожаром и он приказал все убрать там. Я стал убеждать его, что сам электрик, и это гитарные провода, там ток максимум от батареек, но директор был неумолим.

— Вы скажите, что на самом деле случилось, я хочу знать, в чем дело… Директор помолчал немного и говорит:
— Ты знаешь, вот когда я был в твоем возрасте — тоже был молодой, горячий, тоже много говорил порой, то, что не надо говорить, и делал то, что не надо делать… Ну, ты понял, надеюсь, всё?
— Да. я понял. Понял, что провода тут не причем. Директор еще добавил, что не далее, как вчера приходили двое в штатском, ты знаешь, кто это такие?
— Да, я, скорее всего, знаю, кто это.
— Ну, всё тогда, Сергей, не обижайся, но я в этой ситуации ничего не могу поделать, как мне было сказано, так я и действую.

Мне было все понятно, я был к нему без претензий. С этого момента судьба группы Облачный Край в Архангельске было предопределена. Город для нас был закрыт.

Записал Алексей Вишня — Октябрь 2004

Вы должны войти на сайт чтобы комментировать.