Я, если честно, не припомню, чтобы он когда-то с этим примирялся. Помню, что, приехав в Москву в 1986-м, он поселился у Алана и был одержим панк-революцией везде. У него был план объединить все панк-тусовки, поставить Ника Рок-н-ролла во главе клуба НЧ/ВЧ, и далее было всегда неразборчиво, но постоянно присутствовало «захватить власть и уехать в Лондон». Такая смесь мечты фарцовщика и панка. А Новиков панков, кажется, ненавидел, но долго терпел из-за эпатажа, на который хиппи были не способны, и, наверное, из-за горизонтальных небесполезных связей. Терпел, несмотря на то, что на него уже нагнал жути Алексей, сын основателя НЧ/ВЧ «Папы ОМа» (Олег Сумароков, при том что Гарик тоже был Олегом), очень важный персонаж ленинградских брожений, отпрыск дворянского древа князей Сумароковых. Уверен, что не без его участия появилась «Церковь святых рок-н-ролльных приходов» у Тропилло, дававшая юридическую крышу изданию пиратского винила. И вот его сын Алексей был участником группы «НЧ/ВЧ», которая дала название арт-центру; был он временами буйный и бросался на людей (видимо, и Тимура) с ножом.

С Цоем мы познакомились у Гены Зайцева, когда они с Рыбой принесли ему первый альбом слушать. Заслуг перед рок-н-роллом в то время у них ещё не было, и Гена, член совета рок-клуба весьма скептически к ним отнёсся. В тот день он был под впечатлением от привезённого из Уфы нового альбома Шевчука «Не стреляй», а тут пришли два красавца и поставили ему про дерево. Разумеется, Гена не мог не заметить контраста: с одной стороны красивые тексты, нормальное пение, а с другой – предсмертный рёв загнанного марала. Разумеется, однорукому нравилось больше ДДТ, поэтому впоследствии он стал директором Шевчука. Цоя сразу шибко полюбил Тимур Новиков, и я часто стал встречать Виктора у Тимура – его приводил Гурьянов.

«Сайгон» находился в гипотетическом центре города и это было удобным местом для кучкования. Конечно вся разношерстная молодежная , или уже не молодежная…Там были люди уже пожившие. Как бы их обозначить… «подснежники» оттепели», которые снова стали отогреваться во времена перестройки, и все это было забавным. Причем помимо лежания, характерной особенностью было перемещение автостопом в  никуда, за […]

После 1986го – год пошел за три, началась перестройка, художники наши сразу стали известными после 17й молодежной выставки 1986 года в Доме Художников на Кузнецком Мосту. Там происходил известный концерт Мамонова, незабываемый концерт Тегина. Как раз тогда в Москву приезжал Брайан Ино и вместе с Гребенщиковым он приходил туда посмотреть Тегина. Я там прославился – повесил свою большую конструкцию, и она получила приз «За лучшую лабораторию», за экспериментаторство. Потом был известный аукцион «Сотбис», а после все ринулись на запад, на гранты. После «Детского Сада» я сменил много мест. У Петлюры, например, пригодились навыки по Порфирию Иванову, потому что там не было отопления. Почти два года я проработал в театре Васильева на Поварской, где была отдельная тусовка: Боря Юхананов и группа «Оберманекен».

Сейчас мне самому кажется странным, что я тогда столько времени тратил на слушание радио, следил за расписанием программ, не спал ночами, записывал «Top-20» на магнитофон, но тогда это был единственный оперативный канал информации, и не было ни Интернета, ни спутникового вещания, а журналы («New Musical Express», «Melody Maker») поступали нерегулярно. Вещание на БиБиСи было поставлено так, что одна и та же программа повторялась трижды для разных частей света: для Южной Америки в одно время, для Индии в другой день и другое время, для Европы в третий день и третье время, причем условия приема на коротких волнах были таковы, что у нас лучше ловилась одна передача, другой раз другая и т.д. в зависимости от метеорологии, от времени года…

Техника коллажа подразумевает и другие принципы композиции – прежде всего комбинаторику. Отсюда всевозможные оппозиции и обращения, инверсии (перверсии). Ну например, академическая живопись при мастерстве художника на уровне кружка при доме пионеров или декларации о культе атлетического мужского тела в духе художников Третьего Рейха и их последующее воплощение в виде открыток Оскара Уайльда на тряпичных одеялах.