rus eng fr pl lv dk de

Search for:
 

Наш человек в Голливуде

Зиновий Шершер – наш человек в Голливуде

 

Так сложилось, что имя певца, композитора и художника Зиновия Шершера гораздо лучше известно на Западе, чем в России. А зря! Ведь это чуть ли ни единственный наш соотечественник, ставший академиком музыкальной премии «Грэмми». Кроме того – он известный художник, чьи работы выставляются в самых престижных галереях и хранятся в музеях и частных собраниях по всему миру. О том, как складывался творческий путь маэстро, о работе с оркестром Полада Бюль-Бюль Оглы, дружбе с Савелием Крамаровым, Олегом Видовым и Евгением Леоновым, о встречах с Владимиром Высоцким и работе с певицей Шер читайте в новом материале интернет-портала “Special Radio”.

Почетный гражданин Биробиджана

Мои родители родом с Украины. Мама работала в торговле, но прекрасно пела, а отец был музыкантом, играл на трубе. После войны они отправились в Биробиджан и там встретились, поженились, а потом родился я. Дело в том, что когда Сталин открыл Еврейскую Автономную область, то многие евреи поверили и уехали туда в надежде, что обретут свое место, где можно будет говорить на родном языке, чтить традиции. Но ничего из этой затеи не вышло, там и тогда евреев было мало, а сейчас почти вообще не осталось. Но вот парадокс – даже многие русские, кто там сейчас живет, говорят на идиш. В 2012 году, когда справляли 75-летие Биробиджана, меня, как почетного гражданина города, и многих других артистов пригласили с концертом. Было грандиозное событие. Они открывали новую набережную, на которой танцевал коллектив человек триста, большинство из которых были русские, но при этом прекрасно танцевали еврейские танцы. О жизни в Биробиджане я помню немногое. Первое, когда мне папа нарисовал яблоко. Мне было 3 года. Я вот как сейчас помню – он взял простой карандаш, и нарисовал яблоко, потом полутени, полутона — и ожило яблоко. Помню еще момент, когда меня одели, укутали шарфом и выставили за дверь, сказали: «Жди!». Потому что праздник какой-то был. Мы должны были идти гулять, они меня выставляли, что б я не вспотел, значит. А сами одевались пока. Вот так они вышли – а меня нет. Я помню момент, как стоял ждал, а потом услышал, как в парке играет оркестр, и пошел на эту музыку. Была зима, родители пошли по моим следам, нашли меня, завели в кусты и дали по жопе. Но вот эти моментики запомнились особенно, может отчасти из-за них в дальнейшем я стал и художником и музыкантом.

Родители проработали в тех краях пять лет, а потом решили вернуться в среднюю полосу России, все-таки климат на Дальнем Востоке весьма специфический, а жизнь – трудная. В 1952 году мы переехали в Курск.

 

 «Кукуруза»

В Курске меня сразу отдали в музыкальную школу, обнаружив абсолютный слух. Хотели на пианино, но туда брали только по блату обкомовских детей и меня взяли на скрипку. Как же я ее ненавидел! Целыми днями пилил на ней эти гаммы. Однажды мама меня спросила: «Сынок, что тебе подарить на день рождения?». Я ответил: «Ножовку, мама». Рано обнаружившиеся таланты к музыке и рисованию практически украли у меня детство. Но что делать?… Се ля ви, как говорится. После школы я поступил в музыкальное училище, где вместе со мной учился и Владимир Винокур. Наши родители были знакомы, но мы с ним общались тогда эпизодически, ближе сошлись, когда оба вышли на профессиональную сцену. Были, конечно, всякие гулянки общие, помню, когда он уезжал в Москву по окончании музучилища, я провожал его на вокзале. Тогда никто не думал, что Володя станет пародистом, он же учился на отделении классического вокала, должен был стать певцом серьезным типа Кобзона. В Курске у меня уже в школе был ансамбль, с которым я выступал и пел. Но с пением была огромная проблема, потому что в детстве я страшно картавил, просто невероятно. Но тут из армии пришел мой двоюродный брат Миша и отучил меня картавить. Я помню даже, как он этого добился. Он заставлял меня подолгу медленно произносить слово «кукуруза», а если я забывался, отвешивал подзатыльник. И вскоре я начал прекрасно выговаривать «р». С тех пор понеслось…. Я постоянно пел и играл в каких-то группах. Еще не закончив школу, начал сотрудничать с профессиональным ансамблем, играл там на гитаре. Но все-таки любовь к живописи победила и я поступил в педагогический институт на художественно-графический факультет. Но и там сразу стал руководителем студенческого ВИА.

«А где же Шершер?»

Мы играли на танцах, в ресторанах. Тогда же все бредили ВИА, «Битлз». Это все было на слуху, все хотели также шикарно играть. В общем, мы сделали группу. У одного парня отец был дипломат, работал где-то в загранке, и поэтому у нас была самая продвинутая аппаратура в городе, самые лучшие инструменты. Из туристической поездки в Чехословакию я привез гитару. Не такую, как в Союзе тогда продавались, а настоящую. Это была бомба! Нас все хотели. Мы уже не просто там лабали, как в кабаках, а звучали на уровне профессионального коллектива. И вдруг я узнаю, что в городе будет проводиться музыкальный конкурс на лучшую патриотическую песню. Но меня, самого крутого музыканта города, туда почему-то не приглашают. Мне сообщили, что организацией занят какой-то аспирант из Прибалтики по фамилии Шейнин. Иду к нему. А уже первый тур вот-вот начнется, все репетируют.

Прихожу в комсомольскую организацию и говорю: «Евгений, а что вы не предлагаете готовиться?». Он отвечает: «Шершер, ты и так очень знаменит». Я удивился: «Это не причина».

«Нет, причина, — заявляет, — Потому что ты поешь все из Муслима и Ободзинского и “Битлов”, как профи. Но самая большая проблема, что когда ты поешь Магомаева – я слышу Магомаева, когда Ободзинского – слышу Ободзинского, когда “Битлов” — “Битлов”. А где Шершер?».

Вот так он меня сделал. И я задумался. Но все-таки сумел на своем настоять и он сдался:

«Шершер там будет, но только если он будет Шершером».

И он стал со мной заниматься. На конкурс я решил взять песню не просто красивую, но драматическую. Выбрал «Леньку Королева» Окуджавы. Он говорит: «Плохой выбор. Окуджаву зарубят». А тогда ведь времена были те еще, только вышла статья в «Известиях» с таким хамским названием «Осторожно! Пошлость!», где Окуджаву сравнивали с Петром Лещенко, обвиняли в потакании кабацким вкусам и все такое. – Но, послушай, — говорю. – Там хоть есть, о чем петь! Есть смысл! Раз вы хотите Шершера увидеть, так давайте. Пробивайте!

Сначала все месткомы, профкомы встали на дыбы. Но потом вчитались в текст, а он же про парня, который погиб, защищая других, и… согласились.

Я ее сделал очень клево, сыграл всю песню, как спектакль. Успех был колоссальный. Люди плакали. Вопреки всем правилам конкурса я спел ее на «бис». И завоевал первое место.

«Туман-туманище…»

 

На следующий год я уже решил выступать со своей песней. Вместе с поэтом Семеном Фейгиновым мы сочинили лирическую вещь «Туман-туманище по миру стелется, / Туман-туманище, как молоко, /А ты ушла с другим, и мне не верится, / Что ты ушла с другим и далеко…». И снова беру первый приз, хотя песню ругали, как тогда было принято, обвиняли в «меланхолии» и в чем только еще не обвиняли. Текст был напечатан в местной газете и я пою ее до сих пор. Забегая вперед, скажу, что когда после долгих лет эмиграции я приехал в Москву, то был просто сражен тем фактом, что ее не только поют десятки российских музыкантов и групп, но и присваивают себе авторство. …На конкурсе я снова взял первое место, диплом вручали лично Александра Пахмутова и Николай Добронравов. На закрытии я со своим оркестром исполнил их песню «Звезды Мехико», которую они написали после Олимпиады в Мексике. На следующий год опять фестиваль, там уже Френкель приехал с Шафераном. Первый вопрос они мне за кулисами, знаешь, какой задали: «Зиновий, а что, здесь в Курске тоже есть евреи?».

Я говорю: «Да, Шаферанчик, и очень много. Вот же рядом стоит моя сестричка, она — еврейка, вот — мама с папой»… Они рассмеялись. В финале я исполнял песню из репертуара Бернеса «Журавли» и аккомпанировал мне сам автор, Ян Абрамович Френкель. Это уже был серьезный уровень.

ВИА «Россияне»

После окончания института в 1970 году я начал выступать профессионально. Получилось это так. У меня есть в Курске друг, Валера Бродский, а, он был у нас самым сильным гимнастом. Еврей-гимнаст. Да, так тоже бывает. И он как-то был на соревнованиях, кажется, в Белгороде и там шли гастроли ВИА «Россияне». Как-то он с ними познакомился и сказал: «У меня есть друг в Курске, так он поет лучше, чем все ваши солисты». И заинтриговал их.

Короче, он вернулся и заявляет мне: «Тебя будут прослушивать. Готовься!».

Мы «Россиян» знали, хотя они не были так известны, как, скажем, «Самоцветы», но музыканты были сильные. Просто у них не было толкача своего, кто бы их пропихивал там в Госконцерте или еще где. Они работали от Владимирской филармонии. Но в гастрольном плане простоев не было. С репертуаром были проблемы, поэтому на пластинки записывать было нечего, ведь исполняли почти все чужое. Например, я им обработал народную «То не ветер ветку клонит». Прослушивание я прошел успешно и сразу отправился с ними в тур. И так мы проработали вместе года четыре. Работы тогда всем хватало, тема ВИА была на взлете, они возникали, как грибы после дождя. Мы часто пересекались с командами, как более известными, так и менее, но все были очень дружелюбными, никакого соперничества. В России столько городов и весей, за жизнь не объехать. За кулисами было обычным делом обменяться новостями, партитурами, струны одолжить, продать-купить новый инструмент. В Москве, не помню сейчас, но в центре… А, возле «Москонцерта» что ли было такое место, где встречались музыканты. Как же оно называлось? Вспомнил: «Скулежка»! Вот там решались все дела. Будь я понапористей, мог бы работать с любым другим коллективом, хоть с «Самоцветами». Но во-первых, я был как-то предан тем, с кем работаю. Во-вторых, я не умел втираться в доверие, лезть куда-то, тусоваться. Ну, не мое это. Да, и нравилось мне все. Ставка в «Россиянах» у меня была сперва 6,50 руб., потом 8, потом 10 и потом дошло до 12 рублей за концерт. В месяц мы давали 19-20 концертов. Жить можно! Мой тесть – режиссер-инспектор цирка – получал в то время меньше 100 рублей. Плюс халтуры всякие, суточные… Но потом, как водится, начались всякие дрязги, проблемы с музыкантами. Взяли в группу парня одного, он был малоталантливый, но его папа был вторым секретарем обкома в Перми или еще где, не помню. Папа был, кстати, такой боевой, на гитаре шикарно бренчал, пел лихо, а сынок такой тюфяк, пел что-то советское типа Юрия Богатикова. Лучше бы мы папу взяли, но ему было нельзя, зато он нас обеспечил аппаратурой современной и мы не могли отказать его отпрыску. А тот приволок за собой таких же, «никаких», пианиста, ударника… Когда хоть один музыкант в ансамбле ниже по уровню остальных начинается беда, а тут планка резко снизилась. Почему я обожаю Америку – здесь ты окружаешь себя теми, кто сильнее. И тогда ты тянешься за ними. Там же было наоборот: «Я король, потому что вокруг все говно». В довершение всему наш худрук чего-то не поделил со своей любовницей-певицей, и работать стало совсем невмоготу.

Полад Бюль-Бюль Оглы

К счастью, в этот момент произошла моя встреча с саксофонистом Игорем Габриеляном, музыкальным руководителем в оркестре Полада Бюль-Бюль Оглы. Они с Поладом были друзья, вместе росли, потом, когда после Перестройки начались эти события в Карабахе и Армения с Азербайджаном окончательно рассорились, они не могли даже разговаривать, потому что один из них азербайджанец, а другой – армянин. Кстати они до сих пор не общаются, ведь Полад стал послом. Но тогда все было иначе, и Игорь как-то раз привел Полада послушать наше выступление. Он послушал нашу вокальную группу и говорит: «Все! Берем! Сколько я мучаюсь по жизни с этими бэк-вокалистами, каждому партию распиши, а эти вышли и все сами сделали. Берем!». И я начал работать с его оркестром руководителем вокальной группы. Ну, это совсем другой уровень. Абсолютно. Представьте! Эстрадный ансамбль Азербайджанской ССР. Государственный оркестр! Хотя атмосфера была такая же непринужденная, мы все получали удовольствие от творчества. Помню, последние концерты, «зеленые», их называют еще. То кто-нибудь девицу знакомую в первый ряд посадит и даст ей лимон. Она начинает, есть и тут все, тушите свет – духовики начинают пищать, потому что у них рефлекторно сводит мышцы. Люди в зале не понимают, что за звуки такие со сцены несутся. Или бросят гвозди в трубу. Он дунет – они во все стороны полетеее-ли. Мне на скрипке (я ее использовал в одном номере) струны подпускали. Ну, всякое бывало. У Полада еще больше всякого происходило, потому что коллектив огромный. Вместе со мной там тогда работала Лариса Долина. У нее голос высокий и она на эти проделки с лимоном в первом ряду иногда реагировала.

На хаш

Полад — замечательный человек. Он никогда не вмешивался, он руководил чисто, ему было важно, чтобы его песни звучали чисто и грамотно, в остальное он не вмешивался. Оно ему не надо было. Правда, два-три раза в год мы ездили в Азербайджан выступать на съездах партийных перед Алиевым. Вот тут он с нас не слезал, репетировали до седьмого пота, потому что некоторые песни исполнялись по-азербайджански, на котором он и сам говорил неважно.

Однажды мы приехали в Баку, выступили перед Алиевым, на следующий день нас попросили выступить в ДК Дзержинского для сотрудников местного КГБ. Так они после этого концерта закрыли парк, поставили освещение, столы накрыли прямо среди аллей. И там такие яства: икра, осетры, коньяки… Мы гуляли целую ночь. Наутро, я помню, кгбшники надавали нашим музыкантам гашиша, и я захожу в номер к ним, а они все смеются сидят, уже насосались, значит, этого. Я говорю: «Вы что это?! Завтра же концерт». Они отвечают: «Зяма, ну пожалуйста, не будь сегодня руководителем. Посиди, попробуй тоже». Я взял сам курнул пару раз, они хохочут сидят, а мне стало плохо, меня тошнит, рвет… Короче говоря, долго я отходил после этого выходного. В другой раз после такого же щедрого банкета, правда, уже безо всякого гашиша, но с коньяком, я лежу в номере никакой, а меня в 6 часов подняли на хаш. В 6 часов утра! Слушай. Как я не отбивался, они меня взяли подмышки и повезли. За угол – кафе – шесть утра, закрыли кафе – хаш рано утром же подают, и посадили меня, налили мне две рюмки водки, я после второй рюмки проснулся, чтобы потом, — я говорю, — окончательно заснуть? Но жирный хаш, он уже всё, пошел.

Потом возили, это уже в Армении, на озеро Севан. Там же заповедная зона. Купаться запрещено, рыбачить тоже. А тут, конечно, накрыли нам там шашлыки, туда-сюда. И купались, и удили. Обкомовцы, что с них взять. И так целыми днями. Эти кгбшники носятся вокруг: «Пейте на здоровье, ешьте на здоровье, гуляйте». И это было почти во всех городах, куда приезжал Полад со своим оркестром.

 «Автограф – только пьяным!»

 

С Поладом я проработал до конца 70-х и ушел уже перед самой эмиграцией. Еще работая у него в оркестре, я в свободное от гастролей время стал ездить с программой «Мастера эстрады, кино и телевидения». Такие программы придумал лучший концертный администратор СССР Эдуард Смольный. Вместе с нами ездили звезды: Нина Сазонова, Евгений Леонов, Савелий Крамаров, Людмила Касаткина, Валера Ободзинский. С Валерой мы однажды оказались в одном номере в гостинице, где я его чуть не убил. Потому что я в каждом городе после концерта, когда тебя уже видели и узнавали, утром вставал и шел себе в книжный магазин всегда. И доставал там книги, которые мне интересны. А тут я пришел в книжный магазин, а они говорят: «Вы знаете, до Вас уже был Ободзинский, он все книги скупил». Ну, я возвращаюсь с пустыми руками и говорю: «Валера, я не понял, что такое? Где книги?». Он говорит: «В чемодане». Я говорю: «А для чего?».

— Слушай, ну, книги я привожу в Одессу, продаю и делаю серьезные деньги. Я его хотел задушить там. Там были такие книги! Я говорю: «Так, или ты живой остаешься, или половину книг я забираю». Он говорит: «Ни одной ты не заберешь». Такой вредный был, ужас. «Ладно, — говорю. — Больше ты с нами не ездишь». Он так спокойно отвечает: «И не надо. Что у меня, мало мест?». Вот такая история.

С Савой Крамаровым мы тоже во время этих поездок подружились, он книги не особо, но вот одеваться любил. Однажды говорит: «Идем в универмаг, там девчонки, нам дадут хорошие рубашки!».

— На фиг мне не нужны рубашки. Тем более с тобой. С тобой невозможно вообще ходить!

Его же толпа окружала сразу, моментально, выбраться невозможно было, особенно на периферии. Хуже было только с Леоновым. Мы однажды вместе приехали в Курск и я ему обещал там помочь сделать оправу английскую для очков у знакомого в «Оптике». Так меня чуть не раздавили вместе с ним. У Леонова лысина вспотела, когда мы из оптики вышли. Продавец нас еле увел через служебную дверь. Как-то раз с Крамаровым я застрял в магазине, в Мосторге, он меня вытащил, мы должны были у меня в квартире гулять, день рождения одной актрисы справляли, Сильву она играла. И он говорит: «Пойдем, купим шампанское». Я ему: «Сава, посмотри, все есть». А он приперся на два часа раньше и ему скучно. — Вон, — смотри, — целая батарея шампанского, все дела! Но нет же — он любил тусоваться. Выйти куда-то, и все орут: «Сава!» — а он такой герой. И он меня все равно заставил: «Два часа еще ждать, пошли!». Ну, пошли в наш Мосторг. А это был выходной, по-моему. А в выходной там автобусы из других городов. Мы заходим, а там стать негде. И они увидели: Сава. Хорошо, что там четыре столбика стояло, я спрятался за столбик. А он герой – в толпе остался. Я за него испугался. Толпа прет: «Давай автограф!». Сава не растерялся: «Ну, всем я не смогу, пьяным только». И он пьяницам, кому на лбу, кому на ладони где-то расписывался. Мы еле вышли оттуда! Я чуть жизнь не потерял там вместе с Савой. Он он, откровенно говоря, кайфовал от своей популярности. Потом в Лос-Анджелесе оказавшись, страдал от ее отсутствия. Поэтому, когда в Сочи поехал в начале 90-х уже, кайф поймал. Он не думал даже, что его помнят и так любят. Когда он приехал спустя 20 лет.

Во время работы в оркестре Полада Бюль-Бюль Оглы доводилось мне не раз встречаться и с Владимиром Высоцким. Я много раз рассказывал про эти встречи в интервью. На концерте в Ташкенте в 1977 году наш ансамбль даже аккомпанировал ему. Но мы и до этого не раз пересекались в компаниях или за кулисами всяких мероприятий. Однажды я долго настраивал гитару Владимиру Семеновичу, а когда вручил ему инструмент, он взял и обратно приспустил все струны со словами: «Понимаешь, Зиновий, мне нравится, чтобы она гудела». Несколько раз я ему показывал свои песни. Он слушал, что-то хвалил, но однажды сказал фразу, запомнившуюся мне на всю жизнь: «Настоящие песни ты будешь писать, когда у тебя будет болеть голова от того, что видишь или чувствуешь». Много лет спустя, уже в Нью-Йорке, я написал два посвящения Высоцкому – «Кони» и «У меня болит голова», которые вошли на мои русские альбомы. Когда Высоцкого не стало, я уже был в Штатах, и эмигранты организовали грандиозный вечер его памяти, для которого я нарисовал портрет. Лет пять назад я передал оригинал этой работы в Музей Высоцкого в Москве его сыну Никите.

«Алые цветы»

Перед эмиграцией, в конце 1978 или начале 1979 года я ушел от Полада в ВИА «Алые цветы». Меня переманил кто-то, Атарханов был такой, кажется, или Атаханов. По-моему, он переманил. Даже не помню. Честно. Какие-то пертурбации были. Потому что Ларка тоже ушла. Еще Полад разошелся с Бэлой Руденко, народной артисткой оперной. Доходило чуть ли не до закрытия оркестра, потом, правда, все улеглось, но мне уже было все равно, я недолго среди этих «цветов» побродил у в 1980 году эмигрировал. Я долго колебался, все-таки карьера у меня развивалась хорошо, и хотя из-за фамилии сольно выступать мне не особенно позволяли, я был известен в профессиональной среде и востребован. Одно время даже пытался работать под псевдонимом Туманов, но это не особенно помогло, Гостелерадио тогда руководил такой Лапин – страшный антисемит. Он многих сожрал: Ведищеву, Бродскую, Мондрус, Мулермана, Горовца… В общем, решил уехать. Но сомневался все-таки и тогда пошел посоветоваться к Леонову. Евгений Павлович был мне старшим другом, мудрейший человек и относился ко мне очень тепло. Он меня выслушал и говорит: «Зиновий, езжай, здесь ты всего, чего мог, уже добился».

Его напутствие меня как-то окрылило, и я отправился за океан. И хотя первые годы в эмиграции были сложными и путь совсем не был усеян «алыми цветами», я никогда не пожалел о своем решении. О своих эмигрантских приключениях расскажу в следующий раз…

Продолжение следует!

Записал Максим Кравчинский (www.kravchinsky.com)

Специально для Special Radio

 

ФОТО К МАТЕРИАЛУ

Зиновий Шершер выступает в Курске во время учебы в институте.
Зиновий Шершер в институте. Подготовка к фестивалю патриотической песни. Курск, середина 1960-х гг.
Зиновий Шершер-победитель конкурса патиотической песни. В центре — Александра Пахматова
Зиновий Шершер с гитарой, купленной во время поездки в Чехословакию.
Афиша ВИА -Россияне-, где пел Зиновий Шершер.
ВИА -Россияне-. Зиновий Шершер 2-й справа в нижнем ряду.
Зиновий Шершер во время сотрудничества с ВИА -Россияне-, 1970-е гг.
Зиновий Шершер с Ларисой Долиной и Поладом Бюль-Бюль Оглы.
Зиновий Шершер с Ларисой Долиной, Константином Орбеляном и Поладом Бюль-Бюль Оглы.
Зиновий Шершер на гастролях с оркестром Полада Бюль-Бюль Оглы.
Зиновий Шершер на гастролях с оркестром Полада Бюль-Бюль Оглы.
Зиновий Шершер на гастролях вместе с Евгением Леоновым и Александром Масляковым. Начало 1970-х гг.
Зиновий Шершер на гастролях вместе с Савелием Крамаровым и Ниной Сазоновой. Симферополь, 1977.
Зиновия Шершера связывала крепкая дружба с актером Евгением Леоновым. Москва, конец 1970-х гг.
Художник Зиновий Шершер вручает портрет В.С.Высоцкого сыну поэта Никите Высоцкому. Москва, 2000-е гг.
Максим Кравчинский, Олег Булгак и Зиновий Шершер в студии Радио Шансон. Москва, 2008.
Зиновий Шершер и Максим Кравчинский. Лас-Вегас, 2012

 

Вы должны войти на сайт чтобы комментировать.