rus eng fr pl lv dk de

Search for:
 

ПУСТАЯ ЛУНА ВАЛЕРИЯ ОБОДЗИНСКОГО. Часть 2.

Валерий Ободзинский
Валерий Ободзинский

о рубцах исчезнувшей советской субкультуры на лице главного её героя

 

(часть вторая)

ПО ТАРИФУ СЕМЬ СОРОК

Если обделенный музыкальным даром «профессионал» всегда мог сделать карьеру чиновника от «культуры» или, как минимум, тихонько поворовывать худруком в захолустном колхозном клубе на гарантированном окладе и пожизненно «давать ценные указания», — то «самодеятельному» таланту место оставалось лишь «с кайлом в руках», то есть прыгать ему кузнечиком в каком-нибудь «джазе» — в советском, разумеется, понимании этого слова. То есть лабать и бухать в клубе-кабаке умеренной заблёванности под руководством «заслуженного» профессионала (см. выше).

Любопытно, что основной доход тех и других шёл не с выступлений на концертах по строго фиксированным (почти копеечным по современным меркам) ставкам и уж, тем более, не с тиражей халявной «Мелодии» (пусть даже и миллионных!), сколько от круизов на теплоходах и прочих похоронно-свадебных мероприятий. Если профессионалы кормились от бюджетного «отката», то лабухам оставался в буквальном смысле «барабан». Здесь не место углубляться в детали; замечу лишь, что барабанщики были наиболее авторитетными людьми корпорации по той простой причине, что помимо всего прочего от честности барабанщика напрямую зависел доход каждого из музыкантов.

Авторитет же лабуха складывался в зависимости от качества его «практики», то есть влияния количества выпитого на качество игры, что, как правило, приводило к тому, что лабух в конце концов вообще не мог начинать играть «без стакана». Спасением из этого порочного круга могла стать лишь работа среди кормильцев и поильцев местных чиновников – в «джазовых» оркестрах (позднее ВИА) при областных филармониях. Эти «статусные» музыканты входили уже в разряд партийной обслуги, и на то, что делалось в этих оркестрах, как правило, закрывали глаза. Тем не менее, они оставались основным ресурсом государственной звукозаписывающей фирмы «Мелодия», поскольку власти прекрасно давали себе отчет в том, что граждане будут выкладывать бабки скорее за рифмованные мало-высоко-идейно-художественные сны, чем за пластмассовые копии телевизионных передач.

Пить с Партией – это не только обслуживать родственников ихвысокоблагородий. Это та Дружба, результатом которой всегда бывает приобщение к Большой Биографии, Личному Делу того или иного Высокоблагородия, а значит – Компромату в самом высоком и торжественном значении этого магического Слова, всегда звучащего как «необходимо прикормить…». И не подумайте чего плохого. Просто с этого момента «вы достойны бОльшего», и «необходимо сейчас же, нет, сию минуту же отметить ваш возросший художественный уровень». То есть вам просто повышали «тарифную ставку».

Тарификация – это деликатная тема с удивительной внутренней логикой, алгоритм действия которой как-то странно совпадает с механизмом присвоения «государством» плодов труда собственных граждан. Это распределение персональных статусов институтами сомнительной легитимности при полном отсутствии ясных критериев, когда не работает даже знаменитый лозунг сегодняшнего дня: ты сначала покажи, как ты умеешь прыгать с вышки – воду-то в бассейн мы тебе всегда нальём…

Например, один очень популярный певец тех лет «прыгал» по 13 руб. за выход, собирал целые стадионы, а побольше водички в бассейн ему всё так и не наливали. Он не выдержал, взял «химический» карандашик и 13 исправил на 18… Сел. Правда, это была уже вторая ходка – первый свой срок он отбывал за карманную кражу.

К слову сказать, вы можете петь хоть целые сутки без перерыва, это всё равно будет считаться одним выходом на сцену. После первого же перерыва всё остальное выступление считается вторым выходом и – сколько бы вы там потом не пели и не делали всяких-разных перерывов – оплата шла в одноразовом размере: плюс 25% от ставки! Поэтому, чтобы кушать хлеб с маслом, надо уметь оперативно превратить несколько отделений одного концерта в несколько разных концертов, другими словами, устроить «чёс».

В кабаках всё было намного проще. Поддатый потный лох бросал капусту на барабан и просил объявить в микрофон, что «Гиви паздравлает нэизвестнаю сымпаатычную бландынку и пиросит дэрузей-музыкантав падарит ей харощей песню». Узнаёте? Это всё тот же формат «концерта по заявкам», где Ободзинский всегда был в топе. (Наряду с лезгинкой, разумеется). Ну, а для чего ещё существуют кабаки? Правильно, для оттяга амбициозных провинциалов. Как латентных, так и явных лохов-понтарей.

Эта мода на Ободзинского и его мотивы с элементарной очевидностью раскрывает провинциальные скобки всего феномена. С другой стороны, – так же легко узнаваем и заказчик «праздника», всегда по образу своему и подобию репрезентирующий ту среду, из которой, собственно, феномен и вышел: десятка два различных разновидностей лезгинок – это азбука настоящего лабуха. Однако, в компетенции музыкантов находились не только лезгинки, цыганочки и прочая, на их языке, «понтяра», по отношении к которой никогда не употреблялся глагол «играть». Лабух всегда говорит «делать»: делать «медляк», делать «ковырялку», делать «понтяру» — что, собственно, и подразумевалось под жаргонным словечком «лабать». Лабух мыслит исключительно функционально. В том смысле, что «чистая» музыка есть ни что иное как чистая функция цепочки вполне определённых приёмов, исходным звеном которой была та самая «пустота».

Тебе – обыкновенному человеку с улицы – эти откровения могут показаться до крайности циничными. Но хороший, то есть компетентный музыкант никогда не уважал тебя, поскольку очень хорошо знал (и знает!) – за какую-такую «музыку» ты выбрасываешь немалые деньги, а потому и делит всю вашу «понтяру» на категории по истинным мотивам заказчика. Это всё равно, что шинковать капусту различными ножами – вашу «капусту»! Другими словами, лабухи ассоциировали каждую категорию с тем или иным пакетом приёмов, с помощью которых музыканты запросто и в любом физическом состоянии могли заставить публику пустить слюни, оторваться на полную катушку или организовать солидную драку, повторяю, чисто «художественными» методами.

И, тем не менее, в репертуаре каждого из лабухов в качестве обязательных всегда присутствовали вещи, которые считались как бы их «визитными карточками», по демонстрации которых, собственно и выстраивалась внутренняя – я подчёркиваю: корпоративная – статусная вертикаль. Визитными карточками могли быть: как упоминавшиеся выше изменённые до неузнаваемости западные шлягеры, так и с виду примитивный блатняк с огромным количеством сложных проходных аккордов.

Как правило, технико-стилистическим катехизисом коллектива и «гвоздём программы» для своих была конструкция из максимального количества приёмов, которые необходимо уметь «делать». Это был настоящий тест для мобильного замещения кадровых вакансий и ротаций вообще. Садишься, типа, за инструмент, и, типа, — точно, быстро и на раз. У Ободзинского – как певца, так и переменно-постоянных его аккомпаниаторов – это фирменный саксофонный «сатл» (фи-фи – фа-фа), но лучшим примером здесь может послужить песня «Проводы» из репертуара ранних «Поющих гитар». Подобные вещи как бы заведомо закладывались в программу в случае неудачной общественной статусной сатисфакции по той или иной причине: уж слишком часто система демонстрировала вопиющее несоответствие высокого общественного статуса своих имиджевых персонажей элементарной компетенции, и умение быстро «нашинковать капусту» становилось попросту жизненно необходимым.

Ещё раз стоит напомнить, что слово «профессиональный» не является синонимом слова «компетентный». Первое означает лишь факт купли-продажи и отнюдь не говорит о подлинной востребованности той или иной функции (профессии). Дело в том, что в информационных метасистемах информация тоже, как правило, распределяется, и процесс не всегда, разумеется, идёт напрямую. В частности, задача может быть поставлена как возможность публичной репрезентации. Таким образом, профессионализм означает лишь приобретённую (за деньги) лицензию на публичную демонстрацию статуса, когда за рамками, во-первых, остаётся, так называемый, «дискурс признания» (а судьи кто?), — а во-вторых, сам статус может оказаться самостоятельным товаром (коррупция и т.п.), как, например, имиджевый продукт массовой культуры.

Последнее всегда востребовано в системах неаутентичного позиционирования образов как «блефующих» системных функций. Это можно назвать «впечатлением от ничего», симулякром, — но при самой, что ни на есть линейной тотализации подобный механизм становится до неприличия схож с действием наркотика.

Скажем, советская чисто феодальная квазиимперия, позиционировавшаяся как система «развитого» социализма, будучи идеологическим артефактом всегда нуждалась в имиджах-симулякрах, а ещё лучше – в персонажах, способных эти имиджи производить (Дин Рид, Союз композиторов и прочие «тальковы-богатиковы»). Именно поэтому целый легион более мелких имиджевых артефактов так щедро оплачивался не только артефактом информационным – деньгами, на которые мало что можно было купить, но и награждался особым социальным статусом, скажем, «выездного» артиста, – делясь, таким образом, аутентичной информацией с системными «козлами» за игру «против себя». Другими словами, советский человек не спиться не мог ровно постольку, поскольку отрицание есть лишь псевдоним утверждения, и любая стремящаяся к полноте система поэтому всегда пытается присвоить себе и свои оппозиции.

СОЦИАЛЬНАЯ АЛЬТЕРНАТИВА НОЖУ

Кабацко-филармоническая субкультура заявила о себе во весь рост во второй половине 50-х, когда часть рабочих столовок стало переоборудоваться под «уютные» кафе с названиями в псевдорусском стиле типа «Берёзка», «Ромашка» или «Звёздочка» для творческой интеллигенции и иностранцев. По началу это воспринималось как типичный формат easy life после всех бытовых кошмаров сталинской казармы. Но Фестиваль-57 не мог не расширить горизонты былым комсомольцам, и последние стали уже сами клонировать все эти «москвички», «лиры» и им подобные «русалки».

«Тот, кто кофе утром пьёт – целый день не устаёт», — призывали к новой культуре быта даже спичечные коробки. Речь, разумеется, шла не только о кофе… Каждая приличная общепитовская точка обязательно имела при себе молодёжный джаз-ансамбль с модными тогда саксофонами, от которых, правда, – снова цитируя газетные передовицы того времени, – «до ножа один шаг». Но ведь и обратно – тоже один. И кто-то – из тех, кто поумней – наверху это понял.

Именно здесь, в этих архитектурных «стекляшках», – превращённых уже позже, в застойные времена, в «пельменные» для бомжей, ряды которых стали всё чаще пополнять спивающиеся лабухи, – стал зарождаться (с высочайшего соизволения ихвысокоблагородий, разумеется) советский музыкальный «запад». Разумеется, как социальная альтернатива «ножу».

Аналогично гастрономической статусной цепочке «столовая-кафе-ресторан», в карьере любого лабуха непринуждённо маячила бытовая – если не сказать экзистенциальная – перспектива «танцы-жрачка-сцена», где последний компонент разбивался уже на жёсткую статусную триаду «чёс-пластинки-телевидение», — когда на завершающем этапе вступал в силу человеческий фак(fuc)тор. Звучит этот фак-тор как бы непристойно и замысловато, но до крайности банально: забудь всё, что ты делал до этого, — с этого дня твоя деятельность выходит за рамки того, что ты делал. Другими словами, пить ты можешь продолжать, но в остальном вариантов у тебя только два – либо «кушать», либо «сидеть».

В фильме Александра Галича «Дайте жалобную книгу» показана история перестройки ресторана под кафе. Однако, это было исключением из общих правил: партийно-хозяйственная номенклатура себя «народом» никогда не считала, а потому «классический» ресторан с цыганами, где можно «покушать» всегда предпочитала более дешёвым кафе, где лишь просто, что называется, «сидели». Тем не менее, их сексуальной обслуге – комсомолкам и комсомольцам – всё чаще хотелось «съесть» и «сесть» одновременно – особенно после концертов «мастеров эстрады», куда уже стали проникать эти «душераздирающие» звуки новой молодёжной музыки в отформатированном, правда, «лирическом» виде.

После удачного обслуживания целой серии роскошных черноморских теплоходных блядок и участия в каком-то локальном музыкальном фестивале в Болгарии, – где Ободзинский получил грамоту за исполнение русской версии популярной болгарской песни (из репертуара, популярнейшей тогда, болгарской певицы Лили ИвАновой) на пряную гармонию «холодного джаза» конца 50-х, –нашего героя стали потихоньку приобщать к Компромату власть имущих, и он сразу же пошел на корпоративное повышение. Это вам не просто повышение тарифной ставки за выступление, это возможность уже самому (ну, не самому, конечно, а под направляющим руководством вышестоящих товарищей) лить воду на уши населения, то есть работать в имиджевом секторе Партии и Правительства. С кем вы, мастера эстрады? Мля, со стилягами или многонациональным нашим совецким народом?

Наиболее мощные «мастера эстрады» стали появляться, разумеется, на периферии (как времени, так и пространства) – в кавказских и закавказских областных и республиканских филармониях. То есть мастера эстрады выбрали из всего многонационального советского народа самый многонациональный и, тем самым, не попались на удочку мирового империализма. А в качестве компенсации – вот вам, получите – самые, что ни на есть «фирменные», самые, что ни на есть «модные» имена руководителей музыкально-идеологических подразделений Партии: «Мне предложили выбор, — вспоминал Ободзинский, — между оркестром Кролла и оркестром Лундстрема…».

Именно в оркестре Олега Лундстрема закончилась музыкальная маргинальность Заслуженного артиста Марийской АССР Валерия Ободзинского. Да и все остальные кобзоны-мулерманы тоже становятся в ряд «заслуженных артистов» если не отдельной само-по-себе-понтовой Лягушко-Квакушкинской автономной республики, то уж непременно гостеприимной маленькой страны «благодарного и трудолюбивого» Мышко-Норушкинского народа…

Но… как говорится, испугали дембеля дыркой. За право Тиражировать Копии обладателю права Тиражировать Неопасные Заблуждения предстоит ещё долго и долго рыть носом. Навеки замёрзшую землю. И повышать уровень. И особое внимание уделять занятиям по строевой подготовке. Короче, бороться.

И Ободзинский решил бороться. Солидные романтические «морские» вокализы («Я у моря рожден в краю где ветра…») в манере популярного в то время испанского певца Рафаэля стали вытеснять молодежные ковырялки «под подъезд», которые в свою очередь перебрались в репертуар ВИА – новых кумиров советской молодежи. «Что вам здесь надо со своими балалайками? — говорили лабухи «с дудками» молодым «электрогитаристам» с их постоянно отваливающимися шнурами, — шли бы домой голубей гонять!». К слову сказать, «ковырялкой» прозвали тогда полублатной бодрый «шейк» на стандартный блюзовый квадрат с модуляциями в параллельную тональность (типичный пример: С dur — A min), «заводя» который, еще недавно изучавшие контрабас, выпускники музыкальных училищ на практике остервенело осваивали «элекрическую» бас-гитару, нещадно «ковыряя» ее медные струны пластмассовым медиатром — «дробя» доли и «вышибая» динамики звуковых колонок. Поскольку звукосниматели того времени имели явные провалы чувствительности даже в диапазоне обыкновенного телефона, а сами «басовки» редко строили в конце грифа, — открытая басовая нота всегда, что называется, «опаздывала», и музыкант, нервничая, постоянно пытался чуть раньше «выковырить» следующую, которая, как назло, всегда почему-то попадала в резонансные частоты либо динамиков (двухдиффузорные 4А32 – ёпть!) , либо самого звукоснимателя. Предсказуемость звучания инструментов, поэтому, была в прямой зависимости от простоты гармонии; серьёзные же лабухи, предпочитали «серьёзные» гармонии, но «про барабан с капустой», правда, как-то странно всегда помалкивали…

Действительно, до того лезгинок в кафе не исполняли. Зато теперь лабухи превратились в хедлайнеров всех без исключения республиканских государственных филармоний.

Однако, правильно сказал когда-то Ницше: «Долго будешь смотреть в бездну – и не заметишь, как бездна уже всматривается в тебя»… Общественный статус требует социальной сатисфакции. Но и компетенция на самом деле ждёт того же.

(продолжение следует)

 

Вы должны войти на сайт чтобы комментировать.