rus eng fr pl lv dk de

Search for:
 

Из истории группы ЗООПАРК. Часть 3. ЕВРЕЙСКИЙ НАРОДНЫЙ КОЛЛЕКТИВ

Такси вырвалось из весенней Москвы и понеслось по трассе к аэропорту. На дорогах города таял снег — все они были залиты грязной жижей, и водитель, уставший за смену от постоянных заносов, грязи и минированных ямами луж, выехав на более-менее ровный путь, погнал машину с довольно-таки приличной скоростью. Команда, утомленная ночным переездом на поезде из Питера в Москву, расслабленно дремала в теплом салоне, обхватив руками и прижимая к груди кейсы с гитарами.

Майк Науменко Фото: Наташа Васильева

Весна наступала, но за городом оттепель еще не успела расправиться со снегом, и он лежал по краям дороги еще кое-где даже пушистыми сугробами. Сама дорога была покрыта тонким слоем укатанного снега, стертого посередине колесами машин до темного и чуть влажного асфальта.

Я смотрел в окно на проплывающий мимо унылый вид и тоскливо размышлял о последних событиях в своем доме. Майковский постулат «Нет в жизни счастья — все зло от баб» пугающе обретал реальные контуры и мрачно возвышался чернеющей глыбой на виртуальном горизонте моей семейной жизни. Да, собственно, можно ли было назвать это семейной жизнью? Постоянные ссоры, недоверие и скандалы резко переходили в ночные примирения, вспышки бешеной страсти, слезы раскаяния и клятвы в вечной любви. А утром все начиналось сначала. Она находила странное удовольствие раскачивать этот маятник — любовь-ненависть — до самой крайней амплитуды: мне все время казалось, что еще чуть-чуть, и все будет кончено, мы расстанемся, и больше никогда… но опять приходила ночь, и все повторялось.

Не выдержав постоянного напряжения, я как-то раз решил посоветоваться с Майком и мрачно поведал ему о жгущих меня проблемах. Помню, была осень, мы сидели в сквере на Владимирском проспекте, пили пиво. Было холодно, и мне предстояло ехать на работу в Репино.

— Кирилыч, то, чем ты занимаешься, есть мазохизм в чистом виде, — сказал он, терпеливо выслушав меня. — Ты создаешь себе проблемы, но решать их не хочешь. Короче говоря: ты сам виноват в этой ситуации, а разрешить ее ты не желаешь, я думаю так, — подчеркнул он.
— Разрешить кардинально? — тоскливо спросил я.
— Да как угодно! В конце концов, есть много всяких других хороших вещей, нежели твои страдания, — назидал Майк.
— Каких?
— Займись барабанами! — поучительным тоном сказал он.
— У меня из рук все валится… — чуть не плакал я.
— Существует масса способов прекрасно провести время — то, се, оттянись музыкой для начала, еще там чем… должно полегчать! — уверенно закончил он.
Сочувствия я не добился, а Майк, одолжив у меня треху и прикупив пива, отправился домой к сыну и любимой, а главное — любящей его жене. Сытый голодного…

Бытует мнение, что рокер не может быть счастлив в семейной жизни, но тогда я категорически не был согласен с этим утверждением и постоянно приводил Майковскую семью в виде наглядного примера своим оппонентам, хотя сам жестоко мучился своей любовью. Признав несчастность рокера исторически обусловленной, я в этом случае был бы должен расстаться с последними своими иллюзиями о возможности создания нормальной семьи — именно поэтому я поднял на щит и флаг пример семьи Майка и сделался их тайным вассалом. Кто знал тогда, что пройдут годы, и мы с Майком поменяемся местами, и он сам окунется в этот ад, а я — как живущий в нем многие годы — буду его единственным утешителем и чичероне? Любовь, на какие муки ты обрекаешь своих подданных!

Водитель увеличил скорость, и я вдруг представил себе, как открываю дверь и, словно куль, вываливаюсь из автомобиля на скором ходу. А что? Неплохая мысль: останусь жив — будет веселая шутка, когда я вдруг встану и, отряхиваясь от снега, пойду, смущенно улыбаясь навстречу встревоженным друзьям, бегущим ко мне из остановившейся неподалеку машины. «Вот, зараза, выпал случайно», — скажу я спокойно. Ну, а если не встану — так что? Жил-был барабанщик: красивая смерть, и еще одна рок-н-ролльная легенда, которую вскоре забудут… Я совсем уж было потянулся к ручке двери, как вдруг машина резко вильнула, дернулась — я на мгновение увидел вздыбленную дорогу — затем все крупно затряслось, застучало, стекла залепило снежной пылью, автомобиль перевернулся и, снова встав на колеса, замер.

Все произошло так быстро, что испугаться никто не успел — молча посидев в салоне еще несколько мгновений, мы начали выползать из машины.

Такси вынесло на занесенную снегом и покрытую многомесячными сугробами широкую разделительную полосу.

Как ни странно, никто не пострадал, только Шура умудрился совершенно непостижимым образом выбить себе коренной зуб.

Майк с Куликовым закурили «Беломор» и неспешно о чем-то заговорили, по-видимому, продолжая давний разговор, угасший в теплой машинной дремоте. Шура засовывал палец в рот и что-то там щупал, время от времени сплевывая кровь, и, морщась, вытирал платком окровавленные пальцы.
Поскольку машина почти не пострадала, а до вылета оставалось не более часа, то мы, недолго посовещавшись, решили продолжать поездку на ней. Весело и ненапряженно мы вытолкали чуть помятый автомобиль на дорогу, быстро погрузились и рванули дальше.

— У нас немного времени, поскольку мы опаздываем на самолет, а потому вам придется поторопиться на самом деле, — твердо заметил Майк водителю, акцентируя два последних слова.
Я тайком перекрестился, и, видимо, это помогло: на самолет мы успели. И не спрашивайте как.

***

По центральному проходу салона самолета стюардесса везла тележку, нагруженную всякой всячиной. Я остановил ее жестом и принялся рассматривать диковинные сувениры. Не обнаружив ничего, заслуживающего внимания, я взглянул на миленькую «воздушную» продавщицу и, полюбовавшись ею, купил из вежливости флакон туалетной воды «Блюз».

— Юрьич, ну на фига ты одеколон-то купил? — спросил меня сидевший рядом Илья.
— Название хорошее, сейчас мы его понюхаем, а если не понравится — выпьем! — ответил я серьезно.
— Ты хоть раз одеколон-то пил? — поинтересовался Илья без особого любопытства.
— Ну, надо же когда-нибудь начинать, — грустно вздохнул я и стал скручивать с флакона крышку.
Майк, сидевший у иллюминатора, молча, но с интересом наблюдал за моими действиями.

Открутив пробку, я плеснул одеколоном на руки, тщательно растер их и начал нюхать. Неприятный, одновременно и резкий, и сладковатый запах мне не понравился — я скривился и начал было шарить по своим карманам в поисках платка, но Майк — большой дока в самолетах — меня остановил:
— Бесполезно, — пояснил он. — Это уже не выветрится. К тому же салон самолета герметичен, так что сиди и нюхай до самой посадки, — добродушно куснул он меня.
— Нюкхай, нэ нюкхай — бэспэрспэктивно! — процитировал к месту фразу из знаменитого фильма Куликов.

Зоопарк, концерт в Рок-клубе Фото: Наташа Васильева

Я вздохнул и полез в сумку за коньяком.

…Происходило это во времена горбачевской перестройки и кампании по борьбе с алкоголем, то есть, — с любимым домашним животным русских мужей — зеленым змием. Мы как асоциальные типы кампанию глумливо поддерживали: накупили по случаю значков «Член общества трезвости» и гордо их носили, приводя этим в некоторое замешательство хорошо знавших нас друзей. Я же, как профорг, достал стопку гадких антиалкогольных брошюр и с особым цинизмом страшным голосом зачитывал из них особо удачные места во время коллективного приема спиртных напитков.

Поскольку это никак не действовало, то я повадился подкладывать соратникам антиалкогольные листовки плакатики в самые неожиданные места: как-то раз перед самым началом концерта я умудрился незаметно засунуть наглядную агитацию в Майковский кейс — прямо под струны только настроенной гитары. Он вместе со всеми выпил рюмочку, схватил инструмент и помчался на сцену: увидав по дороге торчавшую из гитары бумажку, Майк автоматически принялся ее изучать — да так и вышел к публике, чем весьма порадовал коллектив.

В стране было плохо — водки было не купить: народ стоял в длиннющих очередях за национальным напитком, а те, кому было невтерпеж, пили всякую дрянь и травились тысячами по всей нашей необъятной Родине; барыги сказочно обогащались — «пьяные углы» росли, как грибы. Русские были унижены своим президентом — очередным «кремлевским мечтателем».

Но в Москве было получше — там продавались крохотные пятидесятиграммовые бутылочки с коньяком. Нам они казались недорогими, и мы скупали их в неимоверных количествах — каждый по нескольку десятков — и возили их россыпью по всему Союзу…

Я мелкими глотками выпил коньяк и спросил:
— Майк, говорят, в Тюмени вообще бухла нет, ты ничего про это не слышал?
— Надо будет, скажем Грачу, пусть подсуетится, отозвался он, доставая такую же, как у меня, бутылочку из своей сумки; я положил опустевшую склянку в карман кресла и немедленно последовал его примеру. Поуютнее устроившись в кресле, мы повели неторопливую беседу. Вскоре загорелось табло: самолет пошел на снижение — мы подлетали к Тюмени.

***

В городе началась чехарда с гостиницами: в первой мы обнаружили простыни с резким химическим запахом и плохо застиранными темными и бурыми пятнами.

— Улица Марии Мельникайте, — прочел увиденную через окно табличку Илья.
— А знаете ли вы, что эта литовская героиня, — кстати, единственная в Литве — была повешена в Дукштасе, в моем, можно сказать, родном городе? — полуспросил-полуобъявил я.
— Ну и кто же ее повесил? — поинтересовался Майк.
— А немцы какие-то! — пояснил я.
— Врешь, — уверенно вступил Илья. — Ее твои предки повесили, вот ты сейчас по карме и расплачиваешься за это в этой сраной гостинице. Другого объяснения этим простыням я не нахожу.
— Кто его знает! — подпустил я туману для сопровождающих нас журналистов. — Может, и они.
…И пошла, пошла гулять эта глупая шутка по просторам Империи — сперва как слушок, потом — как слух, и наконец, спустя пятнадцать лет, я встретил ее, сформулированную тяжелым казенным языком в весьма серьезном документе — обвинительном заключении, где это была уже не шутка, а факт (!), «подтверждающий» мою кровожадность и участие в совершенно бессмысленном и диком преступлении. Говорят, что сын за отца не отвечает, но только не в этой стране: достаточно вспомнить аббревиатуру «ЧСВН» — член семьи врага народа; достаточно моего примера, когда доморощенный Порфирий Петрович (нынче большая шишка) ничтоже сумняшеся поместил в гособвинение непроверенный бред, да еще в качестве улики, да еще строчил свой опус под музыку «Зоопарка» — как он мне с улыбкой поведал позже. Я испытал на своей шкуре дыхание потомка мерзкого Лаврентия. Я испытал все прелести абсурда современного судопроизводства, да так, что вынужден был покинуть и любимую страну, да и просто любимую…
— В этой гостинице я жить не буду! — твердо заявил Майк, одним своим тоном пресекая все дальнейшие пререкания.

В гримёрке. Фото: Наташа Васильева

Однако устроители концертов все же попытались начать давно известную нам басню о том, что люксы уже были-де заказаны в лучшей гостинице, да вот нечаянно случился партийный пленум, слет ветеранов и т. д., и т. п. Все местные администраторы не были горазды на выдумку в то время, но деваться им было некуда, и повезли они нас в гостиницу № 2 (по нашему списку), где и поселили в братской могиле — огромном десятиместном номере без всяких удобств, но со старинными и очень скрипучими кроватями.

— Anti-sex bed, — весело констатировал я и, плюхнувшись в ложе, немедленно заснул.

Пробуждение было кошмарным: ярко горел резкий свет; входная дверь в наш номер распахнута настежь, а в дверном проеме виднелась фигура молодой еще женщины, бубнящая что-то себе под нос и бившая шваброй по парочке жестяных ведер. Не спавшие сутки соратники вскакивали с кроватей, очумело вращая глазами и щурясь от яркого света — бедняги пытались осмыслить происходящее. Я взглянул на часы — половина пятого утра.
— Немедленно покиньте помещение, мне необходимо сделать уборку, — начал разбирать я бормотание женщины.

Андрюха Муратов — Мурзик, — полный задора и юношеского оптимизма, кинулся к даме и, прыгая вокруг нее в одних трусах, принялся что-то ей объяснять, а я пошел требовать объяснений у руководства.

Начальство в такое время я, естественно, не нашел и потому потащился обратно — в номер. А там начиналось настоящее шоу: Мурзик пытался объяснить даме всю абсурдность ее притязаний — он даже умудрялся приплетать к своей речи отрывки из гостиничных инструкций, каких-то законов и дошел даже до цитирования постановлений партии и правительства, но тщетно, тщетно он старался! Дама, не повышая голоса, с неестественным автоматизмом талдычила:
— Немедленно покиньте помещение, мне необходимо сделать уборку.

Мурзик взвился и сказал ей нечто такое, что она резко очнулась, схватила с тумбочки свернутую в трубку газету с кроссвордами и принялась охаживать ею круглую Андрюхину голову. Коллектив с интересом наблюдал избиение, поочередно комментируя происходящее.

Внезапно ночная гостья выпустила из руки газету, взялась за швабру и спокойно сказала:
— Немедленно покиньте помещение, мне необходимо сделать уборку.
Ну, бли-и-н! Это было слишком! Многое я видел за долгую гастрольную практику, но сумасшедшая горничная!.. И я снова пошел искать хоть кого-нибудь из гостиничного персонала.
— Ее муж бросил, ушел к молоденькой, а у нее детей четверо, вот она и стала заговариваться, — пояснила мне пожилая горничная с соседнего этажа. — Жалуются на нее, конечно, ну, да мы ее держим, не увольняем, — куда ж ее увольнять-то, горемыку?

Когда я вернулся, ее уже не было — ушла куда-то, но спать уже никто не хотел, а заняться было нечем.

Утром за нами заехал президент местного рок-клуба — молодая и очень симпатичная девушка ярко выраженной азиатской внешности, и мы переехали в другую гостиницу.

***

— .., .., чтоб я еще раз! — ругался интеллигентный Сева Грач с местными аппаратчиками на сцене во время общей настройки аппаратуры перед саунд-чеком.
— Сева, что за крики, в чем дело? — спросил я его.
— Да вот, блин, саботируют! — зло выпалил он и убежал восвояси. Я пожал плечами. С саботажем местных владельцев арендуемой аппаратуры я к тому времени сталкивался уже не раз, а поэтому знал, как с ними разговаривать: подошел к казавшемуся главным Гавриле, упер свой указательный палец ему в желудок, сильно нажал, и в весьма доходчивой для любого русского человека форме попросил выполнять все пожелания господ музыкантов. Тот мрачно меня выслушал и растворился в темноте кулис.

Зоопарк, Валерий Кирилов Фото: Наташа Васильева

— Зря ты так, — прошептал мне кто-то сзади, — он очень обидчив и к тому же опасен. Да и не виноват он ни в чем. Он, наоборот, вам только помогал.

Н-да… Неувязочка вышла! Пошел извиняться. Нашел его, объяснился, попросил прощения и, умиротворенный, удалился. Но не знал я местных нравов, ох не знал…

***

Серию концертов мы отыграли неплохо — я с удивлением обнаружил, что нахожусь в неплохой форме: даже несмотря на личные неурядицы и нехватку коньячных патронов мне игралось легко и покойно, впрочем, как и всем. Может, переживания действительно способствуют творчеству?

После выступления местные почитатели талантов товарища Руководителя пригласили нас на банкет.

Мы пришли в странные гости — там все сидели за накрытым столом и пили весьма подозрительный напиток, периодически наполняя им трехлитровые банки из огромных сорокалитровых бидонов.

— Что это? — поинтересовался я у соседа по столу. — Гранатовая брага, — ухмыльнулся он.
— Как это?
— Брага из гранатового сиропа, — пояснил местный рокер. — Нужно пить очень осторожно: она, собака, сначала на ноги действует, а уж потом на голову.
— Ясно, спасибо, — кивнул я и плотно приступил к дегустации.

Зоопарк, концерт в Рок-клубе Фото: Наташа Васильева

Тут рядышком присел молодой человек с внешностью ортодоксального иудея и завел со мной специальный разговор:

— А вот вы как музыку пишете?
— А вот садимся за струмент и пишем.
— А тексты такие, ничего у вас получаются.
— Да есть тут у нас один человек…
— А евреи в вашем коллективе есть?
-?!
— Я вот тут вас послушал, послушал и пришел к выводу, что только евреи могут такие красивые песни писать.
— Гм…
— Да ты не бойся, ты мне правду только скажи, а я уж никому!
— Ну… Не знаю даже, — замялся я, несколько озадаченный. А тот все наседал:
— Еврейский национальный характер подразумевает такое отношение к жизни, какое выражается в ваших песнях: во-первых, … — далее последовало и «во-вторых», и «в-третьих», и «в-пятых». Я слушал его минут десять, не зная, как отвязаться, а потом меня посетила, на мой взгляд, очень удачная мысль.

— Слушай, — говорю я ему и указываю подбородком на Майка, — вон, видишь, человек сидит? Так вот, он все наши тексты пишет, вот он-то и есть абсолютно стопроцентный еврей, ей-богу! Но смотри: я тебе ничего не говорил!

Обрадованный незнакомец быстро пересел к Майку, а я стал тайком прислушиваться к их разговору. Тот не стал мудрствовать лукаво, а прямо бухнул Майку:
— Майк, ты еврей!

Михаил Васильевич Науменко, не дрогнув, медленно допил стакан, неторопливо поставил его на стол и уставился на ортодокса, тщательно скрывая за каменным лицом свое изумление.

— Я не скажу тебе, откуда я это знаю, но я знаю точно: ты — еврей.

Майковское молчаливое изумление росло, как на дрожжах.
— Я давно за вами наблюдаю, но вот недавно, совершенно случайно, получил тому верное подтверждение: ты еврей!

Майк начал озираться по сторонам, лихорадочно пытаясь понять, откуда взялся явный псих на закрытом банкете, а тот, тихо повизгивая, продолжал: ты не стесняйся, я же свой, — воодушевившись, наседал бородатый. — Ты мне только намекни, если прямо сказать боишься, я же понимаю — имидж там всякий, да и не любят нас за ум наш…

Эх, жаль, что не могу я словами описать лицо Майка, но было оно весьма, весьма выразительным. Я тихо радовался своей шутке и, не подавая вида, продолжал было слушать, но Майк уже сориентировался:
— Знаешь что, — сказал он ему, — я открою тебе страшную тайну, но говорить об этом никому не надо, о кей?

Бородатый обрадовался и быстро-быстро закивал.

— В нашей команде все евреи, — уверенно возвестил Майк.
— Я знал, знал, — потрясенно зашептал ортодокс, — Я всегда думал, что…
— Слушай дальше, — жестко перебил его Майк, показывая на блондина Храбунова, — вон Шура, видишь? Он — карело-финский еврей, родом из Петрозаводска. Его настоящая фамилия — Храбуновер. А Илья, басист, — тот грузинский еврей. На самом деле он Куликадзе, но это тоже для отвода глаз, а точная его фамилия — Кулибахтер. Ну, Грач — тут все и так ясно. А Кирилов — тот и не Кирилов вовсе, а Крильман, литовский еврей.

Зоопарк: А.Храбунов, В.Кирилов, М.Науменко, И.Куликов. Фото из архива В.Кирилова

Благоговейно внимая Майку, ортодокс от счастливого нетерпения приплясывая, сидя на стуле, и когда Майк остановился перевести дух, он восторженно вздохнул и прерывающимся от волнения голосом задал главный вопрос:

— А сам-то, сам-то ты, как тебя…
— Наумович! — гордо пророкотал Майк, величественно расправляя плечи, и плавным царственным жестом обвел рукою сидевших за столом соратников. — Мы — еврейская группа!

Ортодокс, подавленный значимостью вести, молча замер на стуле, затем откашлялся и робко предложил:
— Майк, слушай, здесь шумно, давай выйдем куда-нибудь, — и он потащил Руководителя из-за стола в ванную комнату.

Я, пораженный Майковскими познаниями в зоопарковском генеалогическом лесу, еще немного посидел, отходя от услышанного, и пошел их проведать.

Открыв дверь в ванную, я застал идиллическую картину: Майк, рассеянно кивая головой, полуприсел на край ванной и с внимательным видом слушал пылкие излияния незнакомца, а на краешке стиральной машины расположились аж две бутылки коньяка и пара лимонов: для того города и того времени — целое богатство! Одна из бутылок была уже порядком опорожнена, и я, естественно, присоединился к процессу выпивания.

Осчастливленный и просветленный нами ортодокс долго еще развивал тему еврейского вопроса (которого, как известно, нет), потом несколько притомился, сник, замолчал и исчез, оставив нам обкусанный лимон и непочатую бутылку коньяка.

По каким-то причинам все заработанные деньги сразу нам выплатить не смогли — обещали (ха-ха) выслать в Питер телеграфом. Но мы, уже наученные горьким опытом, решили оставить в Тюмени Севу Грача — выбивать долги, — а сами приготовились улетать домой.

Вечером накануне отлета в гостинице собрались несколько наших местных друзей; вещи были собраны, до самолета оставалось еще часов десять, и мы прощались — отдыхали в мягкой манере. Вдруг раздался телефонный звонок — я поднял трубку.

— Валерий Кирилов здесь проживает? — послышался злой незнакомый голос.
— Да, а что такое? — спросил я.
— Ты что ли?
— Ну.
— А ты не можешь спуститься вниз? Разговор есть, — угрожающим тоном предложили мне.
— Да запросто, — ответил я и, не сказав никому ни слова, пошел вниз. Мне всегда нравились неожиданные приключения, и я не видел никаких причин уклоняться от них в этот раз. Пожалуй, это было безрассудно, но…

Внизу в пустом холле пожилая женщина мыла пол. Увидев меня, она прошептала, не поднимая лица:
— Молодой человек, не ходите туда к ним, они вас убьют, — она продолжала водить шваброй по каменным плитам.

Я огляделся и увидел у входа между стеклянных дверей темную массу. Присмотревшись повнимательней, я понял, что там стоят человек десять местных качков-отморозков. Мне стало нехорошо, во рту пересохло, я криво улыбнулся и хоть на ватных ногах, но все же пошел к ним.

— Привет, хотели меня видеть? — я шагнул за дверь и сразу же увидел типа, перед которым извинялся незадолго до саунд-чека. Теперь я мог рассмотреть его внимательнее: маленький, злобный, как хорек, — он жался к ватаге здоровенных отморозков и выглядел агрессивно.
— Ты чё там в меня пальцем тыкал, да еще при всех, а? — загундосил он мерзким, срывающимся то ли от злости, то ли от волнения голосом. При этом он постоянно оглядывался через плечо, как апеллируя к молчаливым широкоплечим фигурам. Внезапно одна из них ожила и хриплым голосом проскрипела:
— Слышь, х… ли с ним базарить, ломать его, волка, надо.
— Эй-эй, погодите, — заволновался я, — так сразу и ломать. Непантеинно!
— Чё?!
— Слушай, ты, — обратился я к хорьку, уже ни на что особо не надеясь, — я же перед тобой извинился, руку тебе пожал, а ты приперся сюда со своей кодлой. Мстишь что ли? Не по-мужски это!
— Хорош базарить, пошли с нами, — не унимался тот, из толпы. — Щас мы те, мля, покажем, тут те не Питер, мля на фуй!

Хотелось бы мне ответить им достойно, да язык вдруг стал толстым и шершавым — я приготовился к худшему и стал беспокойно крутить головой по сторонам в надежде увидеть пути отхода, но чу! — что это?!

Я увидел сбегающего вниз по ступеням Мурзика, а за ним на всех парах неслась вся наша компания и примкнувшие к ней Фаны и гости — они чудом узнали о том, что «там, вроде, сейчас вашего прибьют», и немедленно бросились ко мне на помощь. Отморозки моментально здристнули.

Я стоял и молча улыбался, а когда мы все вместе поднялись в номер, я, не глядя, выпил протянутый мне Грачом стакан. Внезапно сдавило горло, из глаз брызнули слезы.
— Сева! Что это было? — еле слышно просипел я, отдышавшись.
— Блюз! — радостно улыбнувшись ответил Сева и допил остатки моей туалетной воды.

***

Спустя некоторое время в рок-клубе нам показали газетку из далекого города, где была опубликована занимательная статья о нас с весьма любопытным заголовком: «Зоопарк» — еврейский народный коллектив». Мы весело смеялись и долго вспоминали добрыми словами и веселого ортодокса, и его коньяк с парой лимонов.

Для Specialradio
Январь 2009

<<< ЧАСТЬ 2

 

Вы должны войти на сайт чтобы комментировать.