rus eng fr pl lv dk de

Search for:
 

Призраки города N

В октябре 1977 года намеченный к проведению в Красном Селе васинский «бёрсдник» Джона Леннона был в полном составе свинчен ментами. Мы просидели часов шесть в местном обезьяннике, где нас, прямо как настоящих звёзд, сфотографировали и допросили, было бы прелюбопытно взглянуть на эти докуМЕНТЫ сейчас. Несколько перлов мы всё-таки успели ухватить: неправильно услышанная и, соответственно, записанная фамилия моего приятеля стала его постоянным псевдонимом — «Распий», а ответ на вопрос о цели собрания — «концерт рок-музыки» — был превращён безграмотным писарем в «концерт-урок музыки» (ох, и повеселились мы тогда), после чего – глубоким вечером – распустили. Неудержимый Васин повторно организовал день рождения Леннона через неделю, где я и дебютировал со своими версиями любимых песен. Там-то Майк и увидел меня впервые. Как он, восторженно хихикая, сам потом мне рассказывал, это было «ужасно неприлично», что являлось вершиной комплимента по тем временам. Эпатаж публики всячески поощрялся. Я выступал в чёрном костюме, туфлях на платформе едва ли не таких же размеров, как у Элтона Джона в фильме «TOMMY», глаза и губы были обведены чёрной полосой, а на левой щеке красовался «пацифик» — короче говоря, успех был ураганный. Меня фотографировали, брали автографы, угощали вином и марихуаной, а также приглашали в гости с надеждой отдаться мне телом и душой, в чём некоторые впоследствии и преуспели. Таковым образом началось моё странствие по кругам «питерского андеграунда».

Прямо с Васинского экшена я вступил в «салоны». Мы начали репетировать с Олей-Молей (так называли Олю Першину, известную ныне как Ольга Перри) какую-то невообразимую сюиту песен-танцев, и вскоре после этого она однажды завела меня на репетицию «Аквариума» к Севе (Себастьяну) Гаккелю на улицу Восстания. Там-то я и был представлен всей честной компании, в том числе и Майку, который тогда поигрывал с «А». И Ольга записывалась и выступала с ними также, потому была накоротке с будущими звёздами. Позднее, когда я прочёл описание первой (и единственной) встречи «Beatles» с Элвисом, я невольно вспомнил этот исторический для меня день. Были: сам Боб, Майк, несколько отвлечённый, Фан, с его непременной чуть прищуренной улыбкой, Дюша, как-то одновременно строгий и великодушный, великодюшный, дюжий, Фагот (Майк со смаком рассказывал мне потом, как во время представления каким-то иностранцам он не без гордости произнес: «I am Fagot!», чем привел их в крайнее замешательство. «Фагот» на слэнге означает «гомосексуалист», — любезно пояснил мне соль шутки мой образованный собеседник), Майкл Кордюков (три Михаила, и уж четвёртого пришлось бы-таки назвать «Мик»), Сева, прекрасный как все поколение Вудстока и, кажется, еще какие-то девицы, которые хранились в отдельном от репетиционного помещении. Стали слушать пластинки, которые мне любезно было разрешено потрогать. На вопрос – что бы я хотел послушать? – я вытянул из собрания Фрэнка Заппы запись под названием «Give Me Your Dirty Love». Мой выбор был встречен с пониманием, и следующим номером концерта по заявкам стал «Don’t You Eat This Yellow Snow» того же автора.

С того дня началась наша дружба с Майком, разраставшаяся как снежный ком благодаря частым встречам, прогулкам по городу, поездкам к Васину, который жил тогда на Ржевке, и посещения его коммунального музея приравнивались к полярной экспедиции, и бесконечным беседам. Мы напивались белым и красным вином и упивались разговорами об услышанном и прочитанном. Линялая роскошь декораций дворов, садов и парков Питера как нельзя более удачно оттеняла изысканность наших бесед, пересыпаемых цитатами и восторгами, а неспешное течение каналов при блеске клонящегося к закату солнца, отражаемого бледно-жёлтыми, терракотовыми и нефритовыми плоскостями зданий, способствовало их продлеваемости.

Из искреннего интереса к собеседнику и щедрой готовности делиться своими сокровищами возникало родство душ – самый бесценный из даров, преподнесённых мне Майком. Стоит ли говорить, что моя взаимность не имела границ – ведь это и было то самое, без которого юная душа вянет, как цветок без воды (простите мне этот трюизм) …

Памятуя о том, что, возможно, эта рукопись попадёт в руки любопытствующего читателя, далёкого от описываемых событий и времён, попробую изобразить центральную личность своего повествования. Существует некий тезис о верности первого впечатления, и, по сути, оно формирует основной тон восприятия субъекта или, во всяком случае, того образа, которым вместе с одеждой покрывает себя человек для глаз окружающих, так сказать, ключ имиджа – упаковки. Позднее мне не раз доводилось наблюдать участников этой первой встречи, но тогда, на улице Восстания, на всё происходящее была наброшена некая тонкая паутина, как на лицо Марлен Дитрих в фильмах Штернберга. Всё было полно значения, все было не «просто так», и безграничная любезность Майка сразу дала мне возможность ощутить себя не провинциальным дебютантом, а равным среди равных. Должен отметить, что, по счастью, в этом новом для меня кругу не оказалось ни капли того досадно монотонного привкуса ограниченности, который уже тогда набил мне оскомину. Не хочу сказать ничего плохого о моих товарищах из «Техноложки» – среди них были очень симпатичные мне люди, с некоторыми мы по-прежнему обменивались бобинами с записями, ходили на концерты. Елена так вообще последовала за мной в мир богемы, как декабристка в Сибирь. Думаю, ей до сих пор этого немного не хватает среди «нормальных» людей. И говоря об «ограниченности» я имею в виду буквальное значение этого слова – не тупость или глупость, а довольно жёсткие рамки конкретно спланированного будущего: более-менее определённая получаемым образованием работа, ранее-позднее предстоящий брак и дети… Я остро чувствовал, что мы все «сосчитаны», и покорность разбредания по клеткам мне претила. Я ждал встреч со своим новым другом. Хрупкая фигура, чуть-чуть небрежные, лениво-изысканные манеры, светлое лицо с глубокими карими глазами – внимательными, ироничными, грустными? Слегка тягучая порою речь, очень чёткая артикуляция, лексика эстета, выражения начитанного и немного самовлюблённого поэта…

Желание показать себя утомлённым жизнью и почти подростковая готовность ко всяческим проделкам и эскападам… Капризно очерченные губы и бесподобный нос в стиле Боба Дилана – таким запечатлели Майка фотографии того времени, таким увидел его и я. Его позиции, позы, познания во многом импонировали мне. Вероятно, Ольга предчувствовала это, знакомя нас. И действительно – Майк оказался единственным человеком из этой компании, с которым мы сошлись накоротке и почти сразу. По окончании репетиции нам как-то оказалось по пути, и уже на улице, среди прохожих, вне артистического батискафа, во время ничего не значащей, а тем более приятнейшей беседы я отметил склонность Майка к быстрому шагу – то был бег навстречу заветному каналу, парку или дворику, а то и к магазину, а может, был он и ускользанием от тени, от гудящей шаркающей толпы, от какой-то тайной глубокой грусти… Я всё это почувствовал позже или придумал, как придумывал себе почти всех окружающих людей, подчас удивлявших меня нежеланием следовать предписанным им ролям. Но тонкие пальцы Майка дрожали, трепетали уже тогда – нервные, гибкие пальцы…

1979. Майкл Кордюков – первый барабанщик и перкуссионист «Аквариума» – после моего отчисления из «Крупы» (за Джона Леннона) и изгнания из обесчещенной, вдрызг растраханной комнатки на Лиговке, увёз меня в город Ковров для коммерческого музицирования в местной гостинице. Этому исходу предшествовала неудачная попытка похитить тогдашнюю подругу Севы, «мать полка», как мы её между собой называли («сыном полка» вскоре стал Африка), изводившую его невероятно – с целью спасения нашего всеобщего друга-виолончелиста (в конечном итоге это сделал Борис). Я долго плёл ей какие-то басни про «поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал», но красотка на поджидания не купилась и подозрительно отвергла побег. Уже там, в Коврове, славном мотоциклами и лыжным трамплином, родилась идея поездки на Домбай – горнолыжный курорт возле Чегета (Теберда). Майкл был любителем модностей (первый ди-джей Питера на виниле, добравшийся-таки до «Голоса Америки» в качестве действующего лица), и горные лыжи входили в его компетенцию. Вместо женившегося на немке из ГДР гитариста решено было пригласить Майка, чему я несказанно обрадовался.

До этого я путешествовал только по черноморским курортам, и горы стали для меня райским открытием. Всё время, кроме того, что мы проводили, играя в местном ресторане песни типа «Good bye, my love, good bye» или «Miss you» (Майк поёт за Джаггера, я делаю ему «У-у-у-у-у», я пою за Демиса Руссоса, Майк помалкивает в тряпочку), было предоставлено наблюдению за вечно безоблачным небом, прогулкам между горных озёр с их восьмикратным эхом, как в «Теневой стороне Луны» «Pink Floyd» (us, us, us, us, восемь раз), поеданию волшебных ич-хичинов и распиванию обнаруженных высокогорных напитков типа «Померанцевой водки», живо напомнившей о «медуницах, сосущих померанцы» Пруткова. Майкл пленял своими «blue suede shoes» местных красавиц как европейского, так и горного происхождения, и вскоре мы подружились с сотрудниками Чегетского заповедника, где после блужданий между покрытыми тысячелетними мхами древес и восьмёркообразной тропинкой (лента Мёбиуса), вытоптанной обезумевшим волком в клетке (он бегал и день и ночь, пока не сдох), можно было посидеть у камина с интеллигентными людьми. Небольшая зарисовка: утро в горах, пробуждение, похмелье. Заслышав какое-то бульканье неподалёку, понимаю, что я не одинок в своих страданьях.

— Майк? Доброе утро!
— Доброе, хотя и весьма предварительно. Как ты себя ощущаешь?
— Престранно. Перед самым пробуждением мне приснилась поэма, которая начиналась строкою: «В моём ауле нет арыка…». Поэма «Жажда», в переводе с кабардино- балкарского — «СУШНЯК»!
— Ты не поверишь, Александр, но нечто совершенно подобное случилось и со мной.
Только начало было: «В моём ауле нет акына…»
— Господа! Я предлагаю (это проснулся Майкл) третий вариант начала: «В моём ауле нет урюка», и немедленно отправиться на поиски его, лучше всего в виде сухого вина!
Сказано – сделано. Оставив дремлющую молодёжь (ещё двоих совсем юных гитаристов) в объятиях Морфея, отправляемся на прогулку не без тайной цели, которая по достижении становится совершенно явной – несколько стаканов «Цинандали», несколько глотков небывалого по чистоте воздуха, несколько панорамных взглядов на окружающую нас, как край зазубренной от времени чаши, линию гор, прикрытую сверху блюдечком небесной лазури.
А не перейти ли нам к «Мукузани», дорогие мои мукузане?
Свернули к «Напереули», а там – о, «Ахашени»!
Не исключено, что именно в этот день появилась песня про Домбай.

Всё сулило эдемское наслаждение, если бы наш менеджер Валерка, ещё в Коврове прилепившийся к нашему коллективу и в перерывах между амурами с местными маркитанками и торговлей привезённой из Москвы галантереей устраивавший нам игры, не вздумал зачем-то шантажировать меня неопределённостью моих отношений с СА и угрожать, что просто отнимет у меня паспорт (как все бездари, он мнил заполучить авторитет диктатом). Отвратительность моего положения усугублялась полнейшей индифферентностью коллектива относительно моей судьбы. Майк был единственным, у кого нашлась пара слов ободрения, подкреплённых утешением в виде нескольких песен, которые он спел для меня. Тогда-то и прозвучали эти странные слова: «Ты улыбнёшься, как Ангел, и вонзишь мне в спину свой нож». Что-то в том, как он пел эти слова, говорило мне: «Ты не один. Я тоже испытал это».
Бежать! Однако, куда? Кругом «только горы, на которых ещё не бывал», да и крупных финансовых заначек мы ещё, не смотря на растущую день ото дня популярность нашего ансамбля, сделать не успели. В план моего бегства был посвящён только Майк, который, как Мцыри на фоне гор, попытался уменьшить моё отчаяние песней: «Ты придёшь ко мне ровно в полночь…», которую я услышал тогда впервые. Образ «друга», нарисованный им, потряс меня. Я спросил его, есть ли у героя реальный прототип, и Майк сказал, что есть. Затем, взяв с меня обещание никого не посвящать в эту тайну, рассказал мне историю, которую я вынужден сокрыть от вас.
Однако песнями делу не поможешь. Перспектива была столь ужасна, что между судом и безоговорочной зависимостью от проходимца я выбрал третье – купил билет на самолёт и улетел к родителям на Урал. Денег безвозвратно одолжил не у коллег (я был шокирован их наблюдательной позицией), а у местной официантки. Спустя годы (!) Майк не раз мне напоминал об этом, упрямо подчёркивая: «И не вернул!», как будто это было худшим из моих поступков. Прости, дорогая работница питания, где бы ты ни была! Дома с помощью немца-психиатра (город строили военнопленные, и многие так там и осели) мне удалось окончательно решить свои армейские вопросы (7б, кто понимает) и пришлось временно оставить Питер – ненадолго.

Печально очевидным оказался факт, что никакого пресловутого «рок-братства» (как и «гей-мафии») в природе не предусмотрено, в отличие от закона джунглей. В дальнейшем мне не раз довелось убедиться в том, что это так и есть. Но та наивная и трогательная попытка Майка утвердить меня в мысли, что я не полное дерьмо во власти волн, глубоко взволновала меня. Мне стало легче, и мы дописали с ним песню «Down in Dombаy», которая стала последней точкой в его англоязычном сочинительстве, а мне дала позднее повод продемонстрировать переводческое мастерство. До сих пор мы так и не решили – как писать «Домбай» по-английски: Dombuy, Domby или Dombay.
Первоначальный текст этого шедевра расположен на сайте www.remike.spb.ru, а русскоязычная версия (в моём переводе) – на CD «реМАЙК» (2000, «Бомба-Питер»).
1983. Ввечеру собрались у Майка с Натальей на Боровой, дабы обсудить долгожданное событие. Наконец-то объявлены сроки и программа ПЕРВОГО фестиваля самодеятельных (любительских) групп Ленинграда в рок-клубе на Рубинштейна, 13!!! Отметили это дело. Приказано в концертной программе исполнить что-либо антивоенное (магазины заказов: к нужной гречке или дефицитной твёрдокопчёной колбасе приколоты тошнотные «завтраки туриста» или ещё какая-нибудь заваль). Знаем, проходили. Сам сочинял в ЛТИ для фестиваля самодеятельности кантату о Викторе Хара. Садимся с Майком «писать клавиры».

Мадера хороша. А что с рок-фестивалем? Будет?
Будет-то будет, но требуют антивоенную песню…
Блюз… Объединённых Наций? Как это там у Вас…
Варшавский договор. Нет, это не так поймут. Хиросима! Вот оно. То, что надо! Хиросима!!! Хиросима всё ещё пылает!
Хиросима всё ещё горит!
И если там кто-то вдруг об этом забывает, надо не дать ему…
Надо не дать ему забыть! Ха-ха-ха!
Ха-ха-ха! Что Вы там говорили про «Болеро» Равеля?
Болероравеля? Звучало, когда летели с бомбами, в наушниках.
Это должен сказать Левитан! Голос Левитана!
Ветка сакуры…
Да, харакири Нагасаки… Куросава, Куросава…
…ты одна не изменяешь…
В конце – фри-джаз, в середине – блюз на два аккорда: ми минор и до мажор…
А между куплетами: си-си-си-си-си-си-си! Си септ.
Супер! «Люди мира, на минуту встаньте!» Монументально.
Через час шедевр готов, и вот как выглядит окончательная версия (печатается впервые!):

Хиросима (Всё Ещё Пылает)
Музыка и стихи А. Донских и М. Науменко.

Текст диктора на фоне «Болеро» Равеля:
— Когда в августе 1945-го года американские лётчики летели бомбить Хиросиму, на протяжении всего полёта в их в наушниках звучало «Болеро» Равеля.
Хиросима всё ещё пылает,
Хиросима всё ещё горит.
И если кто-то об этом забывает –
Не дадим ему забыть.

Хиросима всё ещё пылает,
Мегатонны разорвали день.
Белый шар ярче тысячи солнц.
На стене осталась чья-то тень.

Хиросима всё ещё пылает.
Ветка сакуры превратилась в пыль.
Ядовитую пыль на много-много лет.
Пыль и пепел, пепел на миллионы миль.

Смотрите: Хиросима всё ещё пылает.
В мире нет важней проблем.
Кто задаст вопрос: «За что?»
Кто ответит на вопрос: «Зачем?»

Хиросима всё ещё пылает,
Хиросима всё ещё горит.
И если кто-то там об этом забывает –
Надо не дать, надо не дать ему забыть.

Первое и единственное исполнение этого произведения состоялось в рамках выступления «Зоопарка» на 1-м рок-фестивале. Позднее было опубликовано на кассете из серии «Фестивали рок-клуба» – на мой взгляд, одна из лучших концертных записей группы. Перед фестивалем Майк вдруг осведомился:

— Александр, не хочешь ли спеть сольный номер?
— С удовольствием. Я даже, кажется, понимаю – КАКОЙ номер ты имеешь в виду.
— Приятно иметь дело с умными людьми. Э-э… Как насчёт хиросимы?
— Бросаешь меня на обязательную программу? Мило, мило. Всегда предлагай другим то, от чего тебя тошнит – можешь прослыть добряком.
— У тебя получится убедительно. Ты ведь не откажешься?
— На амбразуру? Только чтобы сравнить – как будут другие изворачиваться.
И изворачивались, конечно, как могли, всё было непривычно, стиль вырабатывался ещё только-только. «Аквариум», как известно, под «Мне снится пепел» показывал слайды из Вьетнама с ужасами. Потом работа с хроникой стала чуть ли не самостоятельным стилем, направлением, и Дзигу Вертова с Эйзенштейном, Якова Протазанова и прочих братьев Маркс только ленивый не попользовал в клипах. Все пели для жюри что-нибудь сочинённое к случаю или подобранное – кто из своих, кто из расхожих песен. Особо хотелось бы отметить «Странные игры», бесподобно версифицировавшие фашистский марш из 7-й «Блокадной» симфонии Шостаковича.
Несмотря на всевозможные попытки придать первому рок-фестивалю какую хоть-нибудь официозность, провалились они на корню. На ступенях театра стояли, сидели и лежали толпы волосатых людей различной степени удолба – надо справедливости ради признать, что всё-таки в основном алкогольного. Мы с Майком намазали глаза, и в составе оба плюс Храбунов, Илья Куликов и Андрюша Данилов вышли на сцену. Реакции зала я не помню, мы были, что называется, в изумлённом состоянии, и отыграли дико. Не важно, что никак жюри нас не отметило, газеты что-то писали, да вот спустя 20 лет и запись подоспела на кассете, всё это не важно. Важно другое – нечто такое, чего раньше не было. Новая метла замела вовсю. Я был в это время уже (ещё) солистом «Арса» и пианистом с бэк-вокалом «Зоопарка», каковым и был официально зарегистрирован в шмок-шлубе. Скоро я перестал ходить на всякие собранья – никогда не любил маёвок, разве что за попойки после – но постоянно играл и пел с Майком везде, где предлагалось, а предлагалось везде. В Москве, я думаю, необычно выглядели квартирники с поющим и рвущим струны Майком и хором из одного человека. Воистину – «побольше непонятного»! Чего стоило только наше выступление дуэтом в Доме кино.

Участвовали: Гребенщиков, Цой и ещё кто-то, отобранные в сборный концерт «для творческой интеллигенции». Майку пришла в голову безумная мысль выступать освобождённым вокалистом в сопровождении рояля, т. е. меня. Я согласился, так как в групповом звучании с роялем происходило то же, что и со всеми акустическими и нуждающимися в подзвучке инструментами (пример – виолончель Себастьяна) – его не было слышно, и приходилось лупить (иногда ногами) что есть мочи. После концерта я всегда уходил с окровавленными от бесконечных глиссандо вверх и вниз пальцами правой руки. Это была возможность оттянуться по полной. Майк легкомысленно предложил нечто свободное, «фри-джаз» называл это он, не подозревая, насколько далеко «фри» это может зайти. Подозреваю, что тут не обошлось без примера Боба, который в те годы иногда «фри-джазовал», скребя по гитаре железом и низко свесив выкрашенный в ярко-голубой цвет чуб. Общение с Курёхиным не осталось за кадром.
Дом кино был переполнен. Пошатываясь, мы вышли с Майком – он к микрофону, я – к роялю. И началось! Ренессанс декаданса! Ритм ещё какой-то оттаптывался Майком кое- как, зато мелодий таких и Джонни Роттену (Ваньке Гнилому) не снилось! Я лупил по роялю кластерами, изображая барабаны, пробовал выдрать из него струны, Майк орал, подвывая, что-то мне почти неслышное, а видеть его мне и подавно было не с руки, сидя к нему спиной… Я исключил понятие «тоники» из своих гармоний. Шёнберг был бы доволен, если бы сидел в этом «Сплэндид Пэлисе». Майк не был доволен. «Слишком уж «фри», — укоризненно говорил он мне после «выступления» в гримёрной, глотая «Белого Аиста» — дар Молдавии тогда ещё родной. Но дело сделано, и ладно.
Вскоре я получил приглашение на работу в «Земляне». Для профессионала это было пределом мечтаний, для рок-клубовцев – проституцией. В своих сомнениях я утешался тем, что сам Юрий Ильченко несколько лет назад работал в «Киселянах». Майк отнёсся спокойно к моей «продаже» в парт-рок. Единственное, на что он попенял судьбе, это на то, что теперь я меньше времени смогу уделять «Зоопарку»! Воистину это было признание джентльмена. Мы пели, но каждый свою песню. Я не мыслил себе другой работы. Я должен был петь. Кстати о голосах. Мы оба с Майком были певцами, что бы он ни говорил в противовес, без конца повторяя, что не умеет петь. Голоса в вокальном смысле этого термина у него не было. Однако он, лишённый нужного органа, успешно развивал другие – в частности я обратил бы внимание на его безукоризненную артикуляцию и прекрасное ритмизирование строки – в этом он предвосхитил рэп (многие его стихи легко рэпуются). Не зря и уж не случайно брались им уроки у гениального безумца О. Е. Осетинского. Майк много рассказывал о нём, особенно в пору увлечения.

Пока я разъезжал по СССР, Майк с «Зоопарком» выступали подпольно и записывали его песни, которые складывались в альбомы: «Белая полоса», «LV», «Уездный город N»…
Состав сессионной группы менялся часто: Храбунов – всегда, Андрей-барабанщик – пока он не уехал из Питера, закончив учёбу, кажется в Петрозаводск с его летающими тарелками, Илья – в перерывах между отсутствиями. Илья был великолепный басист. Фан и Губерман принимали участие в записях. Майк гениально использовал драм-машину («Паблик Имидж» не прошли даром) в сольнике и вообще – его записи так разнородны, и при этом намертво скреплены костяком его личности, манеры исполнения, поэзии то саркастичной, то страстной. Мне очень нравились его записи, мне хотелось участвовать в их создании, раскрасить по-своему. Мы записали вдвоём у Тропиллы первую «Марию» (именно эта версия вошла в альбом «Музыка для фильма»), у Наследова старшего на Конюшенной площади – «Вот и всё», «Ром и пепси-колу» и «Салоны». Но всё это как-то наскоком, впопыхах… Так же в перерыве между гастролями я поучаствовал в выступлении «Зоопарка» на 2-м рок-фестивале…

1984. Подошло время второго фестиваля на Рубинштейна, 13. Мы были оповещены новой по форме и содержанию листовкой, в обмен на сданную программу выступления.

ПАМЯТКА УЧАСТНИКА ФЕСТИВАЛЯ
Ленинград-84
Уважаемый Александр Петрович.
Напоминаем тебе, что концерт, в котором принимает участие группа «Зоопарк» состоится 19 мая в 19.00. Вы выступаете во втором отделении. Продолжительность вашего выступления 30 – 40 минут.
Ваше репетиционное время с 17.00 до 17.45. Пожалуйста, отнеситесь к этому серьёзно, т.к. на подстройку аппаратуры непосредственно перед выступлением будет отпущено только 15 минут.
Считаем необходимым сообщить, что жюри уполномочено назначать штрафные баллы за несоблюдение регламента.
Ты проходишь через служебный вход /во дворе/ по специальному списку /по удостоверению личности/. При этом, пожалуйста, учти, что служебный вход будет закрыт за полчаса до начала концерта.

Мы просим тебя передать свой пригласительный билет заранее, т. к. перед концертом это будет сделать затруднительно: служебный вход закрыт, а перед главным, по вполне понятным причинам, будет большое скопление народа.
Ваша гримёрная, за сценой, № 3.
Посмотреть выступления других коллективов на этом концерте ты сможешь из оркестровой ямы. Выхода в зал у тебя не будет. Извини. /Проход в оркестровую яму через дверь на сцене/.
Встретиться со своими друзьями ты сможешь после концерта, т.к. их преждевременное присутствие за сценой может помешать подготовке других коллективов.
В остальном полагаемся на тебя. Успеха! ОРГКОМИТЕТ.

О, лубок, любимый стиль журнала «Корея»! Сухое «вы» с сердечным «ты»: коллективность множественного числа и хамство единственного! Искристый в своей ледяной неизменности штиль (шпиль) сочинений застоя! О, демократическое, демоническое «ты»! безликое «мы»! На второй рок-фестиваль я взял себе псевдоним из накопленных – Морских – ибо был уже связан трудовым законодательством с другим коллективом. Эта связь оказалась тесней и душней, чем я предполагал. Мне казалось, что мир профессиональных воротил, к числу которых я отношу и тогдашнего руководителя «Землян», снисходительно относились, или пытались делать вид, к «самодеятельности».
Хотя все они в прошлом – музыканты или аппаратчики (не в Кремлёвском смысле, хотя есть уже и среди тех наши люди, а в лампово-паяльниковом), это было модно… ну, как сейчас дайвинг или пирсинг. Реакция моего руководства была чёткой и быстрой скорее по-военному, чем по артистическому образцу. Киселёв вызвал меня в свой номер где-то на гастролях (мы на них были всегда, все эти три года, он же иногда навещал наиболее крупные или просто любимые города), «улыбнулся спокойно и жутко и сказал»:
— Ну что, Морских?
Пауза. А что Морских? Глаза в потолок.
— Чтобы этого больше не было, ясно?
В каком-то смысле этого и не было, то есть на третьем фестивале Майк и «Зоопарк» не оказались в числе участников. Объясняли тем, что нет новой программы, ещё что-то говорили, но я-то знаю, это всего один щелчок пальца и звонок по телефону одного из этих парней… В 1986-м году кризис в «Землянах» привёл к расколу группы.
«Ленконцерт» сменился «Ташкентским цирком на сцене» – снова менялась геополитика.
Душа и тело, лицо и голос, владелец и подчинённые (Карабас и куклы) – расстались.
Позже Валера Брусиловский говорил мне, что я должен был принять решение – ухожу я с Романовым или остаюсь с Киселёвым. Возможно, я действительно помедлил, поскольку через два месяца всё-таки ушёл из группы. Что же касается принятия решений, то это всегда было проблемой для меня… Всё снова менялось. Москва запустила «Ласковый май», отрезав питерской музыке путь на эстраду. Рынок был взят на корню. Выбор сделан. Цой стал звездой по имени «Кино». «Форвард» превратился в «Форум». Всё встало на свои места. И тут же поползло в разные стороны. В стране происходило что-то: вводились какие-то законы, появлялись какие-то талоны… Бред кооперации. Но это позже. Когда Джуну окончательно сменил Кашпировский. «Гектопаскали» народ не принял: «Где-то поссали?» и вернулся к миллиметрам ртутного столба. Однако «ваучер» запомнил надолго, пусть и не поняв. Зато поняли другие: сегодня пьяницы продали свой билет в будущее. Значит, скоро начнут продавать всё – мебель, старину, технику, новизну, свои квартиры, наконец… Моменты переворотов так удобны для грабежа… собственно отсюда и произрастает русская революционность.

1986. Я больше не хотел ни ждать, ни догонять. Пройдя через финальные экзекуции на ковре у Киселёва («От меня не уходят, от меня уносят!», «Уволю по статье!» и пр.), я вернулся в Питер. Всё своё усердие и опыт я посвятил работе над новой «убойной» концертной программой «Зоопарка». Судя по реакции жюри, прессы и публики, это нам удалось. Состав был укомплектован басистом Сергеем Тессюлем и барабанщиком Валерием Кириловым. Кроме того, в осуществление давнишней мечты Майка, я пригласил знакомых вокалисток Галину Скигину и Наташу Михайлову, с которыми мы и составили классическое бэк-вокальное трио. Появление “девушек” в коллективе, чьим девизом был в том числе и лозунг: “Репетирует тот, кто в себе неуверен” (перекликавшийся с “земляновским” “Мастерства не пропьёшь”), неизбежно внесло ноту дисциплины в чисто мужской ансамбль.

Майк предупредил коллег о необходимости “соответствовать”, сократив до нуля ненормативность лексики, и озадачиться внешним видом на совместных репетициях. Михасю все обожали, перед Галиной слегка трепетал даже Майк – так она порой была царственна. Яркие костюмы, какие-то подтанцовки и активные подпевки нашего трио (мы в шутку придумали ему название “Аванс”, а Иша интерпретировал как “Царское семейство на даче”), вкупе с необходимостью репетировать с дамами, дабы не потерять лицо, привели к тому, что на 4-м фестивале “Зоопарк” был принят “на ура” и зрителями, и жюри. Альбом Боба Дилана «Вот идёт медленный поезд» во многом сформировал мою концепцию звучания, и хотя Майк вяло протестовал против термина «ду-уоп», я именно это и имел в виду. Мы записали в Доме радио четыре вещи: “Буги…”, “10 лет назад”, “Иллюзии” и “Марию” – в последней на клавишах играл А. Г. Гаврилов (на фестивальной программе клавишами заведовал Константин Ефимов из “Арса”, хотя почему-то на записи концерта указан Мурзик – Андрей Муратов, который писался в студии на “Иллюзиях”, “10 лет назад” и “Буги-вуги…” и выступал потом не раз с нами – вечная путаница рассеянных от пьянства журналистов). Программа была показана несколько раз после фестиваля, отсняты клипы на “Буги-вуги – каждый день”, где девушек ещё добавили для ажитации и танцев (Юля, великолепная гимнастка, волевым усилием освоившая хореографический французский язык), и “Марию” – не сохранившийся шедевр регионального телевидения. Казалось, всё идёт к успеху, гастролям, альбомам – будням славы… Нам казалось – мы изменим этот мир, в то время как менялись мы сами…

 


Майк — второй слева

Для Specialradio
январь 2009

Фото с сайта www.mikenaumenko.ru

Вы должны войти на сайт чтобы комментировать.