rus eng fr pl lv dk de

Search for:
 

НИКОГДА НЕ ВЫПАДАТЬ ИЗ ВРЕМЕНИ


 

Иван Лебедев

Надо сказать, что я действительно был в Советской Армии с 84го по 86й год. До этого я был абсолютно другим фруктом — выпускником Гнесинского училища по классу фортепиано, которое закончил с отличием, и никакого понятия не имел ни о каком андеграунде. В результате внутреннего бунта решил не идти дальше, успешно завалил вступительные и отправился в армию. В армии я заимел нескольких друзей, с которыми дружу до сих пор. Один из них Ян Миренский, он был призван позже меня на полгода. Он и стал просвещать меня в материях мне до тех пор неизвестных.

Служили мы в Таманской дивизии, в подмосковном Голицино, маршировали и репетировали, ходили с оркестром на парады на Красной Площади. У меня не было и нет таланта к амбушюрным духовым инструментам, поэтому мне доставались тарелки и большой барабан. Ян вернулся со службы позже меня и сразу стал вписывать меня во всякие компании, знакомить со своими друзьями-музыкантами, художниками и проч. Таким образом я и познакомился с Борей Раскольниковым. Впоследствии с легкой руки легендарного Андрея Субботина мы с Яном стали работать в качестве звукорежиссеров на студии «Рекорд» на Открытом шоссе, которая тогда находилась на конечной станции метро. На Рекорде записывались все, от Миража или группы Суровый февраль до авторской песни. Мне доставались проекты в основном маргинальные, ну или рок, так я записывал альбом «Черного Обелиска» а позже дебютный альбом «Запрещенных Барабанщиков».

Борис на Пятницкой

Ян как-то неожиданно привел меня на Пятницкую в мастерскую Вадима Гринберга, которого на тот момент уже не было в Москве — он с женой, советской моделью, которую я видел с детства на страницах моды в журналах «Работница», уехал в Америку, зато там была его падчерица Лика, которой было тогда лет шестнадцать по-моему. Лика была заражена вирусом счастья, любви, искусства и солнца и абсолютно свернула мне башню своим характером и стилем. При Лике был ее парень, гораздо старше и звали его Борис. Борис разметал всех Ликиных ухажеров, а однажды в порыве воспитания, видимо, намотал на руку и просто отрезал ржавыми ножницами ее длинные, ниже пояса шикарные волосы. У них в мастерской, заставленной объемными металлическими объектами Гринберга, происходило много веселого и разнообразного вокруг музыки и вообще всяческого искусства.

Боря Раскольников председатель Третьего Пути. 90е

Боря по харизматичности превзошел всех, кого я знал в жизни, он сразу объяснил мне вещи, о которых я даже не имел представления. Он взял с ходу меня в оборот, и мы стали, к примеру, снимать кино на мою камеру с ключиком подзавода «Кварц-5» 8мм. Мы решили, что оператором и режиссером буду я, а в главной и единственной на тот момент роли будет сниматься он. Очень много снимали, проявляли 8мм пленку и накопили приличное количество материала с шпионскими сюжетами. Боря со своей фактурой в модном тишинском плаще лазил по пожарным лестницам на крыши домов на Пятницкой, оглядывался, скрывался от кого-то, играя то ли погоню, то ли преследование. На улице Пятницкая в самом начале девяностых было стойкое ощущение провинциального городка – старые постройки, совсем мало машин и прохожих и мы чувствовали там себя как у Христа за пазухой.

Боря с гитарой 80е

В какой-то момент утром к нам в мастерскую (где я уже жил на тот момент) пришли «серьезные люди» и предложили нам в течение суток убраться. Поскольку помещение куплено. Делать было нечего — надо было выехать до заката следующего дня вместе со своим скромным барахлом, аппаратурой, инструментами, а также со всеми скульптурами Вадима Гринберга, и мы с Борей отправились искать помещение на районе, благо там было множество заброшенных квартир. Нашелся вариант на Климентовском переулке, но окончательно была выбрана квартира с сильно выгоревшей залой на втором этаже под колокольней, по адресу улица Пятницкая, дом 4. На руках с помощью друзей мы перетащили вещи в уцелевшие комнаты нашей новой квартиры.

Раскольников Борис —
любитель собак

Мы стали там обустраиваться и вся неформальная Москва вызвалась нам как-то в этом помочь. Лика сразу основала свое «зашкафье» — мастерскую-светлицу, куда можно было попасть, войдя в шкаф, который стоял в конце длинного коридора так, что посторонний человек и не догадался бы о существовании за ним комнаты. Боря привез все, что могло понадобиться для музицирования. Вообще Боря и Лика — это был супертандем по продуктивности и разнообразию творческой деятельности. Боря был весьма известным и авторитетным музыкантом, участвовал и в «Оберманекен», и в «Николай Коперник» и у него была своя точка зрения, как надо делать искусство и что надо делать в Москве сейчас. И вот он оказался в пространстве, которое нужно осваивать, и где мало освоиться, надо закрепиться, пустить корни, развернуться.

Надо сказать, что политически Боря был человеком грамотным, мог бы, наверное, занимать какую-нибудь позицию в правительстве или основать партию. Он отслеживал политическую ситуацию и понимал, как надо себя вести в той безумной реальности. «Искусство рулит» — это была безотказная идея с огромным потенциалом. Когда начались наезды церковников и другие, скажем, социальные проблемы, Боря изобрел ход, который помог легализовать неформальное образование «Третий Путь», сделав его законным. Однажды вечером был коллективно при поддержке юриста и нашего друга придуман устав, все кто были «под рукой» стали учредителями, как то: Коля Волков, Игорь Ермилов, Лика Волкова, Андрей Романов, Ян Миренский, я, Павел Хотин. Боря, собрав вокруг себя талантливых в разных сферах людей, объяснил, что нужно сделать, чтобы перестать быть просто ремесленниками и перейти в статус творческого центра и соответственно административной единицы.

Алик Полушкин Катя Ермакова Иван Лебедев в Третьем Пути

Для меня Боря был фигурой абсолютно футуристической, я очень условно понимал, что он делает, понимание ко мне приходило с неким опозданием, только потом становилось понятно, насколько это действительно круто. И вот шикарная бригада неформалов во главе с президентом «Третьего Пути» Борисом Раскольниковым, стала ходить по кабинетам, повергая в панику перепуганных чиновников. Это совпало с появлением указа президента Ельцина о возможности создания молодежных творческих организаций, и они не понимали, как себя вести, все вокруг было зыбко, а Боря их пугал, что не сегодня-завтра мы придем к власти. Так оформился реальный «Третий Путь».

Поскольку мы с Яном продолжали работать на студии, у нас был доступ к записи музыки на студийном оборудовании. После Открытого Шоссе, студия переехала в Измайловский парк, в самое его сердце, в лес. Тогда был проект трибьюта Майку Науменко, и Боре было предложено выбрать любимую песню. Майка я очень люблю и ценю, поэтому был ужасно рад, когда Боря предложил записать «Сегодня Ночью» у нас. Ночью же мы поехали на студию втроем: я, Боря и Лика. Используя невероятный по тем временам сэмплер AKAI MPC-60 в качестве драммашины, мы записали всё: пару инструментов, Борин вокал и Ликин шепоток в припевах и свели трек за ночь. Песня вышла на виниле «Песни Майка», там еще были «Опасные Соседи», «Ва-Банк», «Оле Лукое» (Москва), «Матросская Тишина», «Spinglett» и другие.

Ганс Holman

Однажды к Яну на студию пришли очередные клиенты, ими оказалась группа «Мальчишник», и мы быстро подружились с парнями. «Мальчишник» (Дэн, Мутабор и Дельфин) привели с собой целую тусовку своих друзей, людей из совсем другой среды – Арбатских брэйкеров. Мы отдельно очень задружились с Андреем Савченко «Гансом» и немедленно решили делать гитарный проект в пост-панк-готик направлении. Я схватил бас, на барабанах был Макс Хоруженко (Фофан), позвали гитариста, который тогда сотрудничал с Мальчишником Мишу Воинова (на первом концерте еще на гитаре играл Дима Борисов Dead) и в студии на Открытом шоссе в репетиционной комнате группа «Alien Pat Holman» начала извлекать звуки. Название проекта связано с немецкой романтикой и с героями Ремарка. Андрей стал Гансом Хольманом, мне досталось имя Вольфганга Кестера. Так, имея академическое музыкальное образование, я стал играть с людьми, которые «до» от «ля» не отличали (за исключением Миши, конечно). Ничего интереснее, чем играть с этими людьми, движимыми интуицией и талантом до сих пор мне не доводилось, я учился у них.

Кестер и Ганс

Мы записали несколько песен и показали их Боре, он послушал и сказал: «Это круто, конечно, но я считаю, что сейчас надо делать другое». Боря не любил панк и пост-панк, его идеалом был джентльменский арт-рок, при этом он в тот момент был диким фанатом группы «Cure», конкретно альбома «Desintegration». Вот такой парадокс. Одно время мы репетировали в «Третьем Пути», но недолго, потому что Боря в любой момент открывал ногой дверь с вопросом: «Ребята, ну кто так играет?! Надо не так! Ну-ка дай сюда гитару!».

В 1992м мы выпустили первый альбом «Holman Demominimus», нам помог в этом наш лучший и единственный издатель Виктор Шевцов, сделав за свой счет кассетный тираж. На кассете на 90 процентов был записан наш дебютный концерт на лестнице холла во ВГИКе, который устроил Игорь Гоцманов Боцман в конце 1991го, и где в качестве хедлайнеров была группа «Spinglett», там мы познакомились с Юрием Ротань и его группой «Радио 1», они тоже дебютировали на этом концерте. Поставили аппарат на ступеньки, втопили очень серьезно, даже сами не ожидали, публики, студентов и гостей набилось битком и всех сильно накрыло и вскрыло, мало кто понимал вообще что происходит, это был суперуспех.

Лебедев в ТП 90е

Как потом выяснилось, это Сергей Александрович Соловьев намекнул Боцману (своему студенту), что пора собрать молодежь и встряхнуться и разрешил концерт на лестнице института. С того момента, как я начал заниматься музыкой с Pat Holman, наши пути с Борей стали расходиться. Для себя я сформулировал так: «Третий Путь» существует, он есть, я его учредитель, но для меня это салон Бори Раскольникова, который является украшением города, и эта ситуация меня устраивает, я буду где-то рядом, но сам я буду заниматься своим. Время от времени мы устраивали концерты на его сцене.

Мы были довольно популярными в Москве, на нас всегда приходило много народа, поэтому мы всегда были желанными гостями. Мы сохранили хорошие отношения с «Третьим путем», а я так вообще был там условным резидентом. Боря прирожденный продюсер, он продюссировал вокруг себя жизнь, музыку, поэзию, живопись, театр. Границ у него не было никогда, и он сам собственно и картины писал и музыку играл и гобелены делал по своей технологии, и фотографировал, и как актер снимался.

Дубовый Гаайъ — проект с участием Дельфина 90е

 

Дубовый Гаайъ — проект совместно с Дельфином 90е

 

Дубовый Гаайъ

 

Голый Дубовый Гаайъ

Даже исчезнув из «Третьего пути» как с репетиционной базы, мы оставили за собой право время от времени играть там концерты. Боря не всегда был доволен, потому что мы для него были слишком мрачны. Он кричал нам: «Дай света! Дай света!». Однажды был памятный концерт в ТП. Мы тогда играли c Владом Буцыком и Романом Костылем, это была электронная программа полная звуковых экспериментов — были живые и электронные барабаны, я играл на басу и каком-то синтезаторе, на диктофоне. Помню, гудел как улей «Третий путь» и когда мы до определенной степени уже раскочегарились, публика тоже раскочегарилась, все было забито под завязку. Вдруг раздался классический крик: «Пожар!», который мы не заметили, потому что как шугейзеры играли скрючившись головами вниз. При этом мы еще не знали, что есть группы «Jesus and Mary Chain» и «My Bloody Valentine», когда начинали этим заниматься, и думали, что сами до этого дошли. Я также был уверен, что я первый музыкант, который стал играть на диктофоне, на который неутомимо записывал звуки.

Лебедев Иван в ТП 2000е

Сделал из маленькой матрешки кнопку «On-Off» на отдельно выведенном проводке. Все, что вокруг меня было, я записывал и начал играть этими записями. А поскольку я работал на «Мосфильме» на тот момент и занимался дубляжом кино, ночами записывал целые куски американских непереведенных фильмов и использовал их как сэмплы,- просто играл на них живьем, меняя скорость, плавая, перематывая. Думал, какой я молодец, что это придумал. Потом выяснилось, что Холгер Чукэй (группа «Can») делал это лет восемь как до меня.) Когда раздался крик «пожар», повалил дым из входной двери клуба, началась паника. Я помню, что кто-то меня стал трясти, чтобы вывести из транса. Выяснилось, что всего лишь рухнула часть потолка на лестничной площадке, где никого не было, и никто не пострадал, а то, что показалось дымом – было облаком пыли. И поскольку для нас концерт – это мистическое событие, это было воспринято как сложная метафора наших отношений с «Третьим Путем». Дальше мы продолжили концерт и потом, когда все расходились, перешагивали через куски упавшей штукатурки.

Статья в журнале

Вначале у нас был исключительный импресарио (как он себя называл) друг Ганса Илюша Жилин, который тоже был с амбициями продюсера, занимался нами и находил нам площадки для концертов. Еще до первого Бункера на Рижской у нас был свой одноразовый Бункер в жилом доме на ВДНХ, в бомбоубежище, куда мы завезли аппаратуру сами, взяв ее на репетиционной базе, мы устроили практически фестиваль всего с нашей точки зрения актуального с «Радио 1», группой «Shake» и т.д. Бомбоубежище было забито людьми все битком. Там было много комнат, можно было переходить из одной в другую, там же устроили выставку живописи. Илья также устроил нам знаменитый концерт на Чистых Прудах в детском доме творчества (вот думаю, они охренели, когда увидели, что происходит), мы собирали публику, на нас активно ходили.

Русский Андеоворлд

В силу комбинированных, во многом личных обстоятельств, в 1996м году я и моя жена Катя решили свалить из страны, где тогда нам стало как-то душновато. У Кати был статус беженца. Уезжали мы очень драматично, потому что не были женаты, и Катя-то с детьми уехала, а потом я стал пытаться уехать за ней и визу я получил раза с седьмого, причем каждый следующий раз понижал мои шансы чуть ли не вдвое. Приехал, жили мы в Бронксе, и жили довольно бедно. У нас после тусовочной Москвы был явный дефицит общения с людьми. И вдруг мы случайно встретились с группой «Оберманекен», с Анжеем и Женей, которых Катька знала еще по Питеру, по «Сайгону», а я слышал их альбомы у Бори Раскольникова. Мы страшно обрадовались друг другу и они нас позвали на свой концерт на Манхэттене в клубе «Банк». В результате знакомства с Женей я попал на офигенную винтажную студию Сьюзан Вега, где он работал с мягким ламповым звуком.

Группа Авалон

Мне в Нью-Йорке зарабатывать приходилось чем попало. Первое время я зарабатывал тем, что сидел с собачкой – то есть догситтером. Это была старенькая собачка, которая была на диете (ее даже кормить было нельзя) я ходил я с ней гулять по часам. Потом с синтезатором Yamaha, который я одолжил у своих друзей Сида и Ани с динамиками и на батарейках, я пошел играть в Централ Парк на свой страх и риск барочную музыку. Я видел, как люди играют на улице. В Нью-Йорке уличные музыканты баснословного уровня, проходишь мимо человека и думаешь: «Почему этот человек пластинки не записывает?!», а он сидит в метро и поет не хуже Стиви Уандера.

Ганс на выступлении группы

В Центральном Парке я увидел абсолютно идеальное место для того, чтобы там звучала барочная музыка. Там был арочный свод, который создавал эхо, и мне показалось красиво там поиграть на клавесине или харпсихорде. У меня не было ни одной проблемы с полицией, и я подозреваю, что полиция там не натренирована на людей, которые делают свое дело хорошо. Если человек нормально играет, не беспокоит никого, они могут постоять-послушать и пойти дальше. Однажды у меня случился смешной звуковой батл с укуренным ямайцем, который барабанил рядом и мы друг другу мешали. Это место находится на западной стороне, где 72я улица упирается в бок Центрального Парка. 72я улица в числе прочего знаменита тем, что на ней как раз рядышком находится здание с очень дурной славой в Нью-Йорке, оно называется «Дакота». Это место, где убили Леннона и также место, где снимался культовый фильм 68го года «Ребенок Розмари» о сатанистах, режиссера Романа Полански.

Я не Джон, я — Иван

Я плохо знал английский язык, было лето, переходящее в осень и я ходил в navy бушлате, который купил на каком-то развале за десять долларов. На голове у меня было каре и был я в синих круглых очках, а за спиной носил кофр с синтюком. И каждый день в свой адрес я выслушивал: «Смотри, Леннон идет!». Еду в метро домой, входят бомжи и говорят: «Вот с нами и Джон едет!». И каждый день я проходил мимо гигантской арки дома, в которой Леннона застрелил Марк Чэпмэн. Когда ты входишь в Центральный Парк со стороны 72й улицы, первое что ты видишь – самодельный мемориал, где стоят фотографии «Битлз», свечки, тусуются ребята. При этом, поскольку я учил английский язык, в моем бушлате, в кармане я носил книжку, которую любил с детства и купил там за доллар — «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Только через несколько месяцев я узнал, что Марк Дэвид Чэпмэн, которого взяли на месте преступления, был одет в navy бушлат, и в кармане у него лежала книжка «Над пропастью во ржи». Поиграв в Центральном Парке, я понял, что мне очень нравиться зарабатывать тем, что я делаю, что в душе я ремесленник и что для музыканта играть на улице — святое дело, лучшее в своем роде.

Ганс на сцене

Потом в моей жизни случилось такое, что я познакомился с опять же культовым режиссером Славой Цукерманом. Он иммигрировал из Москвы в конце семидесятых, сначала в Израиль, потом в Нью-Йорк. К моменту нашей встречи я уже видел его главный, наверное, фильм «Liquid Sky». Мы ходили смотреть его вместе с Борей Раскольниковым, и были настолько потрясены фильмом, что это изменило многое в нашей жизни. Без конца его обсуждали и взялись переделывать внутри «Третий Путь», настолько это безумие нас проняло. Познакомившись со Славой я понял, что я полный лох, потому что человек, которого я себе представлял, посмотрев фильм, должен быть абсолютно конченным на грани сумасшествия наркоманом, а оказался русским режиссером школы Мейерхольда, другом Любимова, необыкновенно интеллигентным и тонким человеком с огромной библиотекой про театр и кино, необыкновенно помешанным на живописи и вдобавок фанатом классики и группы «Kraftwerk».

Мы всегда думали, что музыку к фильму «Жидкое небо» написали «Residents», оказалось, что Цукерман сам ее написал. «Residents» показал ему я. У него в офисе стояла летающая тарелка, которая снималась в фильме, ретро драм-машина, на которой он записывал музыку к фильму. Слава нанял меня на работу и таким образом я попал в кинопроизводство, в постпродакшн. Я работал его ассистентом, занимался компьютерной графикой (ну и музыкой, конечно) в лофте на 14й улице. Все делалось на коленках, там стоял монтажный стол с ворохами пленки. У Славы есть такое свойство – он сначала слышит музыку, потом к ней придумывает кино. Кино, которое он тогда делал, создавалось под барочную музыку 16-17 веков. Когда пришло время ставить в монтаж музыку, выяснилось, что музыка, которая ему нужна, сама запись, которую он собирался использовать, стоит невозможных денег, это очень дорогой европейский оркестр, и в то же время он понял, что не может ставить другую. В какой-то момент у фильма на фазе пост-продакшн появился спонсор – фирма «Yamaha» и они обязались поставить любую аппаратуру, какую нам нужно.

Цукерман назначил меня главным, и мы взяли у них полную линейку, включая компьютер, диджитал перформер, синтезаторы. Моя задача заключалась в том, чтобы эту барочную музыку замаскировать фирмой «Yamaha» так, чтобы предъявить претензий нам никто не смог. Я занимался этим с огромным увлечением, это было интересно. Это было абсолютно пиратское настоящее нью-йоркское кинопроизводство. В то же время там снимались Ирина Купченко и Михаил Ульянов, которые играли родителей Лизы в этой экранизации «Бедной Лизы» Карамзина, а также оскароносная Ли Грант («Оскар» за фильм «Shampoo» в 1968м), которая играла графиню. Самого Карамзина играл Бен Газзара – абсолютно культовый актер.

Alien Pat Holman в 90х

Фильм не удался, это был абсолютно театральный эксперимент, попытка кибер панк версии, где Бен Газзара — Карамзин с золоченым посохом летает по нарисованному небу. Вся картинка делалась на старом «AfterEffects». Была, например фотография пустого зала Мариинского театра снятая со сцены и мне надо было засадить весь зал персонажами, людьми, которые в костюмах машут веерами. Доснимали их группами по четыре-пять человек, и я их должен был как-то рассадить, делая маски. И таких сцен было много. Бен Газзара, который снимался и у фон Триера, и у Джона Кассаветиса (и был его любимым артистом) был довольно пьющим человеком (кто бы сомневался). Когда Бен приехал в Москву на три дня, чтобы отснять все сцены с его участием, и его заселили типа в «Метрополь», он сразу купил себе ящик водки, затащил к себе в номер и из номера не выходил ни разу, кроме как на съемки. В результате в материале у него всегда был красный нос, который мне приходилось ретушировать в каждом кадре. Я занимался еще и носом Бена.

В какой-то момент, находясь в Америке уже почти три года, мы решили поехать повидать своих родных, как нам казалось ненадолго. А когда приехали в Москву и повидали всех своих друзей, поняли, что назад в Америку мы не хотим. Притом, что за эти почти три года, Катя сделала абсолютно невероятную карьеру, причем все знакомые люди, эмигранты с которыми мы встречались, говорили «Ну все, лет семь вы будете сидеть в жопе, это нормально. Потом, если будете трудиться не покладая рук, глядишь – начнется какое-то движение, начнешь выкарабкиваться, глядишь – машина появится». Катя себе сделала карьеру как ракета. Она стала real estate агентом и весьма успешно продавала квартиры на Манхэттене, а я как выяснилось, сделал себе карьеру в кино.

Вкладыш кассеты альбома Alien Pat Holman

Когда начался дележ финальных титров, а у меня было три титра (компьютерная графика, музыка, помощник режиссера), я увидел, что за каждый титр люди готовы убить друг друга. Упоминание в титрах у Славы Цукермана – это лучшая строчка в резюме. Все, кто к примеру носил всякую херню, стали требовать себе два титра и началась бойня, я же просто не понимал, что происходит. Еще год и у нас был бы дом в Нью Джерси, две машины и дети в хороших школах. Ровно в этот момент мы повернулись и уехали обратно, каким-то непостижимым движением «русской души», видимо. По иронии судьбы мы вернулись в ту же квартиру, на Трех вокзалах, которую хозяева никому не сдали за это время.

Мы начали возобновлять музыкальную деятельность, и тут объявилась группа «San Ieronimo Twins». Еще в Америке у меня появился компьютер, мне его потом привезли в Москву. Это был PC, там была еще установлена дорогущая американская звуковая карта «Pulsar». У меня тогда уже был интернет и была «Аська», в которую однажды постучался неизвестный мне человек. У меня был тот же ник «Кестер» и вопрос был такой: «А ты что, тот самый Кестер?». Завязалась беседа, выяснилось, что это молодые парни, которые учатся в МФТИ и живут в Долгопрудном в общаге. И они – фанаты «Alien Pat Holman». Витя Шевцов, наш издатель, учился в МФТИ и тут было понятно, откуда ноги растут.

Иван Кестер

Они прислали послушать какой-то свой трек. Мне он понравился, и я дописал туда свою линию и отправил обратно. У нас завязалась переброска файлами. Потом я к ним съездил, и познакомился лично, в результате мы с ними записали и даже издали альбом. Мы («APH») тоже пересели на компьютер, благодаря Пульсару я был увлечен моделированием и соединением виртуальных источников звука и его преобразователей. Мы стали даже играть концерты, и однажды на Тверской в Бункере было выступление с Гансом вдвоем, с компьютером и вокалом. Компьютер с монитором я припер с собой. На концерт я позвал свою прекрасную подругу Асю Крючкову. Она пришла и привела с собой своего парня, которого звали Петя Хазизов.

Я этого человека видел пару раз, поскольку он был парнем моей подруги. Петя из мажоров, совсем «не моя» среда. Он, к примеру увлекался раритетными тачками. После концерта я подошел к Асе и Петя вдруг произнес текст, который мне показался абсолютно безумным. Обратившись ко мне, он сказал: «Знаешь, я бы хотел тебе предложить заняться монтажом». На мое возражение в том духе, что «я не умею этого делать» он сказал, что это очень просто. «Слушай, у меня здесь есть Постпродакшн Хаус, я его владелец, мы там рекламу делаем, кино. Отличное место на Тверском бульваре, отличные ребята работают, приходи, познакомишься, понравится — попробуешь. У нас есть один проект, на нем потренируешься». Петя настоящий прожектер в самом комплиментарном смысле этого слова, впоследствии он снял как режиссер фильм «Манга» по сценарию той же Аси Крючковой, сейчас у него контора на «Фабрике», мутировавшая из «Теко фильм» и «Синематеки» в «Манга компани».

Кино серьезно началось для меня все с фильма «Гололед» Михаила Брашинского, потом был фильм «Небо, самолет, девушка» Сторожевой и Литвиновой. И дальше пошло-поехало, я стал этим заниматься и в результате поработал с Соловьевым, с Бодровым, с Хлебниковым, с Попогребским, с Бусловым, с Хомерики, с Германом, с Лерой Германикой и многими другими. И все это с легкой подачи Пети Хазизова.

С режиссером Борисом Хлебниковым

И мне и Гансу казалось, что чтобы ни случилось, ничто не убьет наш Pat Holman, потому что мы не держимся ни за стиль, ни за правила, играем в разные игры, даже насочиняли театр. Сейчас, когда я смотрю на это, слушаю, понимаю, что это время безвозвратно ушло, и оно ушло в песок. Это поразительно, потому что мне казалось, что это взрыв и революция, а результате не осталось ничего. Оно осталось в культурологических и музыковедческих дискуссиях, ну и, конечно, в сетях, где много фанатов. Это удивительный парадокс, который я не могу осмыслить. Как я понимаю единственное, чем я занят сейчас и был занят тогда, — это пропускать через себя время, и адекватно рефлексировать на него, это, видимо, и есть моя профессиональная деятельность, чтобы никогда не выпадать из времени, находиться в нем, а оно – в тебе и с ним работать, при этом неважно, что ты делаешь – пишешь, монтируешь или музицируешь.


 

ДЛЯ SPECIALRADIO.RU

Материал подготовил Игорь Шапошников

Июнь 2017

 

Вы должны войти на сайт чтобы комментировать.