Тени нуклеарных эпосов. Часть 1

Человеческий характер может иметь много неприятных черт, но самая назойливая из них – долгая память, та самая, о которой пелось кем-то когда-то, что она хуже, чем сифилис. Так получилось, что я помню почти всё с двухлетнего возраста, когда цветным карандашом нарисовал свой первый рисунок на обоях. Родители были счастливы, я тогда изобразил ледокол, то ли «Ленин», то ли «Арктика». Рисовал я всю свою жизнь, включая несознательный возраст, и когда слов еще не хватало, изъяснялся рисунками, не всегда понятными, которые делал на всём подряд.

Папа сразу взял меня в оборот и стал раскрывать во мне все мыслимые таланты. Сам он в какой-то момент своей жизни из инженера трансформировался в хореографа, и считался крупным специалистом по теме детских развивающих игр, называл себя первым Дедом Морозом Советского Союза. Формально такие занятия в СССР назывались «массовик-затейник», а все массовые мероприятия, будь то ёлки или общественные танцы, назывались «массовками», и вот при них были ведущие массовики-затейники, они же ведущие. Папа стиляжничал, ездил на белом коне, носил туфли из змеиной кожи и играл в джаз-оркестре на трубе.

От хобби этих у него остались стремена, стек и какой-то приз; в шкафу лежали кларнет, горн и вроде бы маленькая валторна, в углу стоял иностранный винтажный контрабас, и, как во многих московских семьях, в гостиной стояло старинное пианино, и у многих именно стояло как претензия на интеллигентность. Меня за него усаживали с детсадовского возраста, я на нём выбивал гаммы и одним пальцем старинный французский похоронный марш. Танцами меня папа жёстко абьюзил, и в итоге я мог исполнять несколько номеров; самый безумный был почти цирковой под названием «Грузинский танец». С ним приходилось выступать прямо в детском саду перед какими-то комиссиями. Получал за это папуасские призы в виде жвачки и фото «полароидов», которые мгновенно проявлялись и вызывали этим остолбенение. Костюм был клоунский, пластмассовый кинжал за 30 копеек и сшитый папой бешмет с деревянными палочками в газырях.

Мама меня всячески пыталась уберечь, но папа был неудержим: он уже освоил танцевальные массовки, набрал коллектив, танцующий в стиле диско, что было примерно так же шоково и ново в стране, где никто толком не умел танцевать. В 1960-х локально были освоены твисты, люди на танцплощадках 1970-х перетаптывались и обжимались на медляках, изредка копируя движения из фильмов, типа «энергичного танца» из кинофильма «Афоня».

Несмотря на скоротечное веяние в моде в виде мини, советская действительность ревностно хранила пуританские коды: длина юбок на работах и в школах замерялась на глаз или авторучками от колена, и оголяться на публике советские люди умели только в бане и на пляжах. Вот примерно в таких условиях зарождалось явление, как говорили, современного танца, который пытались легализовать и пинали как самодеятельность между ведомствами эстрады и спорта даже в начале 1980-х. Танцевальных школ современного танца были единицы. Самые известные — это пугачёвский «Рецитал», куда прибился Моисеев, и вот папин коллектив, как ни странно. Чуть позже появился Гнеушев, занимая нишу между цирком и танцем. Были и другие отдельные хореографы, но получить свою базу и место в эстраде и в медиа было нереально: кругом были фольклорные коллективы и ВИА. Называлось папино предприятие непросто: диск-ансамбль «Вечное движение». Не «диско», а «диск», так как дискотека по-советски и олдскульно – это не что иное как «хранилище дисков», и не только про танцы, но и лекции, спектакли, коллективное прослушивание звуковых писем и речей. Поэтому «диск-ансамбль» означало, что он выступает не под живую музыку, а под диски, записи.

Заняв какие-то места на первых всесоюзных конкурсах и прогремев звонкой монетой и аплодисментами на южных пляжах, ансамбль прикрутили кататься с агитпоездами по комсомольским стройкам вместе с группой «Круиз», исполнявшей песню типа диско «Крутится волчок». Агитпоезд «Московский Комсомолец» приезжал на какую-нибудь стройку, и прямо на полустанке или пролетарских предприятиях происходило шоу. В составе был вагон с музеем голографии и «Трио Экспрессия» Моисеева. Термин «диско» был расплывчатый; едва докатился на видеокассетах фильм с Траволтой «Бриолин», где Джон отрендерил версию белокожего диско, а у нас дома на стенах уже проецировались под треск кинопроектора «Русь» видеоуроки Джеймса Брауна, ставшего гуру джаз-денса и самодельно записавшего пару видеокассет уроков с движениями. Из этих кусков без сопровождения музыки я почерпнул несложные движения брейк-денса, которыми иногда веселил людей на дискотеках. Обладатели такого материала ценились больше чем волшебники; это было время, когда открылась масса молодёжных кафе, стране уже вынесло мозг «Бони М», сочинили антисоветские мифы про Чингисхана и песню «Moskau», танцевать никто особо не умел, но это было люто нужно.

Танец же – это часть ритуала, связанного со многим: смерть, война, брак, секс. В случае с диско – как раз с последним более всего. Сразу вспоминается фильм 1982 года «Сколько лиц у дискотеки» Учителя, где наглядно и очевидно показывают работу жигало – профессиональных танцоров, которые показывали «как надо» на советской танцплощадке. В общем, затея была модная, путная и востребованная. Ансамблю выдали базу на фабрике «Красная Заря» на Семёновской, и там занималось большое количество модной московской молодёжи. Десятки людей, и в основном мужчины; с девушками для выступлений были проблемы, ранее обозначенные: выступать надо было в вызывающе коротких или полупрозрачных нарядах, которые папа сам придумывал и частично мастерил.

С танцовщицами выручал Юрий Никулин, который дружил с папой, спас нашу сабаченцию от энтерита, и вот как раз циркачки могли спокойно оголяться и двигаться на сцене, что с удовольствием и делали в свободное от работы время. Музыку, насколько помню, крутили с помощью катушечных магнитофонов – имущества ДК. Дома для прослушки стоял типично советский комбайн – радио, проигрыватель, катушка, и, как мне казалось, папе было плевать на качество звука, так он был увлечен своими танцевальными амбициями, и что удивительно – у него получалось много странного и смешного. Он делал миксы диско и грузинских хороводов, за что его прям полюбили в культурных грузинских кругах, делал какие-то миксы джаз-денса и агитгимнастики типа того, что делал Форрегер.

В моём случае это был адский микс грузинского танца и его фантазий на этот счёт, которые вылились в то, что я мог минут пять скакать на согнутых «когтях», в то время как «когти орла» в народном танце выпускались на секунду, чтобы показать какой-то пик ловкости и пренебрежения к боли. Как диковинка это прокатывало везде и всегда, и я по возможности сквозил от выступлений, хотя меня пытался он вкрутить даже в «Весёлые нотки», которыми заправлял Юрий Николаев из «Утренней почты», прославившийся тем, что читал бухим новости в 1978 году на центральном телевидении. О нём тогда ходили слухи, что он является Карабасом-Барабасом детской эстрады и заправилой связанного с этим многомиллионным бизнесом. Засветка и успех в тех «Нотках» – это был гарантированный билет в то, что лет несколько ты будешь натужно улыбаться, петь

Оранжевое небо,
Оранжевое море,
Оранжевая зелень,
Оранжевый верблюд.
Оранжевые мамы
Оранжевым ребятам
Оранжевые песни
Оранжево поют.

и выходить в тираж.

Ирма Сохадзе приговорена её петь до гробовой доски, а тогда она только начинала этот путь. Мне это категорически не нравилось, я готов был биться в конвульсиях на полу, каменеть, кусаться – что угодно, но не впрягаться в эту историю. И вот никому, конечно, не пожелаю такого детства: ни танцевального, ни музыкального, ни спортивного, когда из тебя жестко готовят робота-чемпиона, а там как сложится.

Я часто оказывался в компаниях взрослых людей, с которыми мне приходилось коммуницировать, и с детства мне пришлось учиться не отсвечивать и врать. Как форма защиты, когда тебя всё время хотят поставить на стул, чтобы ты рассказал стихотворение, всех повеселил, а ты должен найти убедительную причину этого не делать и слиться. От танцев меня спасло то, что в стране было несколько грузинских коллективов, часть из которых гоняло за границу как сувенирная программа. «Русская берёзка», «Иверия» и «Колхида»; был, конечно же, прекрасный гастрольный ансамбль Нино Рамишвили и Ильи Сухишвили. В памяти отпечаталось, что Илья умер в 1985-м и был похоронен в Дидубском пантеоне, а ансамблю дали репетировать помещение в грузинском культурном центре на Арбате, который открылся в 1986 году. Там была чудесная выпечка и воды Лагидзе. И вот, уже не помню к кому точно, мы ездили на очередные смотрины, там я в сотый раз исполнил свой псевдогрузинский народно-сценический танец, и, наконец, прозвучало спасительное: «Всё восхитительно, но вы только посмотрите! Мальчик же – не грузин!». Я был тогда курносый, белобрысый, как казачок, русые волосы, выцветшие под крымским солнцем. И только тогда до папы что-то всё-таки дошло, и от меня отстали после почти 10 лет эксплуатации. Из плюсов у меня было запредельно тренированное тельце, особенно ноги, крепкая ритмическая память и кое-какие спортивные достижения, которые я с удовольствием стал углублять одновременно с поездками в школу и участием в дворовых потасовках.

Отца к тому же отправили переучиваться на режиссёра-постановщика в Институт культуры; в итоге он был допущен к постановкам гала-концертов в «Олимпийском» – «Осенний марафон», «Весенние ритмы». Такие мега-шоу, которые потом выходили в тираж в виде TV-концертов и отдельных пластинок «Мелодии» в первой половине 1980-х. В общем, попавшие в такие танцевальные кружки не скучали; скучали подростки и птушники, и это выливалось в районные и дворовые разборки, которые накрывали город еще с 1960-х, когда строили метростроевские районы, а потом начали «разуплотнять» коммуналки в центре в 1970-х. Семья наша жила напротив высотки на Красных Воротах, и вот оттуда произошло резкое перемещение в Гольяново, как тогда называлось, в «квартиру улучшенной планировки». Дома-новостройки сдавали с задержками, и переселенцы из комфортабельных центров часто попадали в адские условия. Была такая барачная практически история от Сокольников до проспекта Мира. Лютое нагромождение бараков, трущоба, та самая, куда пытались уйти на грузовике жульманы из «Места встречи изменить нельзя». Но поскольку мама уже была беременной мной, то вместо бараков семья угодила в коммуналку на Подбельской, где дождалась сдачи дома.

Гольяново 1970-х было отлично распланировано: во дворах находились пачки детских садов, школы, длинные дома с универсальными и фирменными магазинами. И рядом с этой урбанистической новацией ездили трактора и прямо рулонами закатывали какие-то свинарники и прошлую сельскую жизнь. А так, опять же к вопросу памяти, из окна детского сада мы, ковыряя козявки в носу, наблюдали запуск троллейбусных и автобусных линий; транспорта было много, на Щелчке автовокзал, с которого можно было уехать хоть в Горький, хоть куда. В другую сторону – Лосиный Остров с лосями и оленями, выходящими в город.

Город был пустой от автотранспорта, троллейбусы просто летали – за 17 минут можно было из Гольяново добраться до «Локомотива», а оттуда до Сокольников и трёх вокзалов. Тихой окраиной Щелчок назвать было нельзя: здесь были и модный пивной бар «Саяны», где отвисала фанатская тусовка спартачей, воров, а позже и неформалов, и рядом с автовокзалом – шикарная горка для скейтбординга вдоль огромной длины дома с кодовыми замками на подъездах. В том доме было всё, включая районный выставочный зал, и в простонародье этот дом назывался «Китайская стена». Китайского в нём было немного, но много было в местном уголовном авторитете Мише Китайце (Лю Чжи Кай), который содержал подпольную качалку, настолько подпольную, что о ней знали все. Туда можно было попасть за рубль, и мне это было непонятно, когда, сев на троллейбус за 15 минут, можно было оказаться на Сиреневом бульваре напротив института физкультуры, который именовался зубодробительной аббревиатурой ГЦОЛИФК; там, собственно, закончил обучение и сам Китаец. Институт предлагал всевозможные залы для лёгкой и тяжёлой атлетики, борьбы, куда я потом пошёл заниматься.

Кочевая танцевальная моя жизнь привела к тому, что развивалась самостоятельность, и это стимулировало закрытость. Я не делился со своими сверстниками впечатлениями, они меня не интересовали, ну просто у них не было того, что мне было интересно. Рос и общался в целом с людьми на 6–10 лет старше меня. Мои тогдашние сверстники – это больше про драки подъезд на подъезд, дом на дом, район на район – эта жизнь, да, кипела. У меня было двое-трое друзей-одногодок и гоп-команда постарше, в которую можно было влиться и уехать, например по МКАДу, на автобусе аж в магазин «Вешняки» на Ждановской (Вешняки), за кирзовыми сапогами – это была тогда очень модная тема.

К вопросу о реалиях, которые меня касались много лет: Москва была режимным городом, в котором достаточно сурово блюли правопорядок, работали всякие органы надзора, и перемещаться малышам в одиночку без сопровождения взрослых, особенно после десяти вечера (а город просто вырубался в это время почти полностью), было практически невозможно. Тебя задерживали, пробивали по ЦАПу, прозванивали родителей – в общем, приходилось выкручиваться. Но если со взрослыми, в компании, то всё прокатывало. С толпой гольяновских «бойцов» я покатался и в Сокольники, и в Метрогородок, и в Косино. Это были и набеги, и забитые заранее стрелки, или какие-то неминуемые столкновения типа дискотек. В парках и на пустырях в ход шли все виды свинчаток, колы, подкованные кирзачи, ремни с пряжками; очень подходила и телага – вот такая была дворовая униформа; на выезд всё же принаряжались.

Я был сопляком на подхвате, но поскольку уже пошёл заниматься борьбой и наивно полагал, что это как-то будет помогать на улице. Ничего подобного: никакого джентльменства и рыцарства там не было, драки длились несколько минут, после чего кто-то лежал, кто-то бежал, а кто-то орал. Чаще всего в момент столкновений успевала милиция на «козликах», и все дружно разбегались кто куда, выключая враждебность. Главное в этом деле было «не ссать», бить первым и ни в коем случае не падать в толпе – затопчут.

Но случилось наоборот: чем больше занимаешься борьбой, тем меньше хочешь применять это на улице. Дети росли невероятно жестокими, реально тупели от скуки и не все знали и могли куда-то себя деть. В дворовой военной эстетике процветали арбалеты, рогатки, духовушки; могли покалечить и даже убить по неосторожности или банально утонуть в неглубоком пруду, катаясь на трухлявых плотах по весеннему ледоходу. На моей памяти было и такое. А заниматься я пошёл самбо, которое по сути своей боевое, каким бы образом его ни рафинировали до спорта. Там всё понятно становится через какой-то срок: как душить, как ломать, как брать на удержание и болевые точки. И я, как и многие, понял, насколько хрупок человек, что его можно развалить и обездвижить за несколько минут.

Этим спорт был очень полезен, ибо, понимая как, ты меньше и меньше это хочешь применять на практике – уже какие-то апгрейды происходят в сознании. Ты можешь тупо прокрутить в голове, как это может сейчас прямо произойти, выдохнуть, попросить прощения у своего обидчика и пойти быстрым шагом, пока не коротнуло в мозгу искрой ярости и агрессии. Мне это помогло и в детстве, помогает и сейчас, хотя я понимаю, как тупо может выглядеть со стороны, и собственно тупость и каменное лицо.

В итоге через детскую районную библиотеку и книжку о звёздах кинематографа прилепили ко мне позывные Бастер – от очевидного Китона. Ну а в детстве, когда ты «танцор», это как-то не солидно; когда ты на равных с плохими компаниями – круто. И по этой причине дворовой истории был отвергнут танцевальный вариант моего будущего в пользу специальной английской школы. У завуча школы была своя метода изучения языка, которая была неизвестна даже англичанам. И по ней мы учили язык, на котором сто лет уже не разговаривали. Ехать в спецшколу надо было на автобусе, который подавали больше для учителей, чем для детей, и на нём все ехали через промзону минут 40. Обратно уже приходилось возвращаться в переполненных редких номерах автобусов с пропахшими дёгтем сигарет заводчанами.

Я в том числе и по этой причине нащупал другой путь и после окончания уроков почти весь путь шёл пешком до «Локомотива», там занимался ОФП на час, и в этом яростном заряде шёл через дорогу в Институт физкультуры, где валил и ломал людей, потому что был хорошо разогрет. Детским тренером там был Александр Ушаков по прозвищу «Шляпа», потому что он носил шляпу. Ещё недавно он был директором Измайловского Кремля, который и основал его в 1998 году на месте, нагретом Измайловским вернисажем – это рассказ на отдельную историю.

Ну а вторая тяга моего дурдизеля из области рисования не зачахла тоже. И я благодарен вселенной, что в ссылках по пионерлагерям я встретил человека, раскрывшего потенциал рисовальщика; я научился выражать свои идеи – это была такая пожилая женщина, которая приучала детей к рисованию и мелкой пластике. Почему-то вокруг было много битого мрамора, и вот на нём, как на льдинах, размещались пластилиновые какахи детских фантазий. У меня, как и у многих мальчонок, в рисовании проявились сказочно-воинственные формы; помню, нарисовал ковбоев, которые охотятся на крокодилов – непонятно, откуда эта история возникла. Была уже насмотренность книжными иллюстрациями; отдельным впечатлением были Евгений Иванович Чарушин и Геннадий Павлишин с его иллюстрациями к дальневосточным сказкам. Мне повезло расти рядом с большой библиотекой этнографических материалов и иллюстрированных книг, которые формировали художественное сознание. Любовь к таким книгам и книжному оформлению продлилась очень долго и пригодилась сейчас.

В школьный период возникла нагрузка в виде детской художественной школы; там были прекрасные учителя. Туда я, резво сдав экзамены, заявился с огромным свинцовым кастетом, которым можно было разве что пальцы себе сломать, и сразу попался директору школы; кастет изъяли, а меня взяли под присмотр. В те дивные времена вокруг валялось много выброшенных карбюраторов от машин, в которых были пластины свинца, из них плавилось всё что угодно – и битки для игр, и кастеты. И так потихоньку я стал копить отрицательные баллы в характеристике, о которой не подозревал лет до 12.

Старт-ап был в районе метро «Щёлковская», где я был задержан в составе преступной группы из двух второклашек и одного четырёхклассника. Занимались попрошайничеством – спрашивали по пять копеек проезд на метро жалостливыми детскими голосками, а потом на эти деньги играли в товарно-денежную лотерею. У метро стояли барабаны из оргстекла с билетиками: ты отдаёшь вроде 30 копеек, барабанчик крутится, тебе выдают билет, и там можно было выиграть рубль, а то и три, или пять. Или отоварить какой-то вещью типа джинсов Avis или диковиной с разноцветным ремнём f.u.s. В этот же вечер я отоварился в первый и последний раз подтяжками по жопе и сделал вывод – не тот, на который все рассчитывали, но не менее верный: «Не попадаться».

Как уже говорил, на Щёлчке с конца 1970-х буйно зацвела спартаковская фанатская тема, став чуть ли не эпицентром движа благодаря активности Рифата Сигбатулина, полукомсомольскими методами пытавшегося создать легальный клуб болельщиков, под которым копошился незатейливый бизнес околоспортивным мерчем, плакатами и билетами. Была и хулиганская часть, состоявшая из здоровых усатых битюгов, работавших в 10-м автобусном парке, так называемая банда Сафрона, которая прессовала на выездах и гопоту, и таких же фанатов. В целом это выглядело лоховато, как и контингент в шарфах и петушках с магнитофонами «Электроника» и «Весна» и песнями Кузьмина-Антонова. Буквально единицы выглядели прилично, были начитаны об околофутболе и теме ливерпульских фанатов, популярной у московских красно-белых. Внутри себя движ этот делился на правых (правильных) и левых (от «левак» – подделка), и это визуально считывалось даже по самовязным шарфам, некоторые из которых достигали трёх метров в длину.

В начале 1980-х, когда я стал прогуливать первые уроки, которые начинались аж в 9:30, а чтоб доехать до школы надо было ещё 40 минут пути, полчаса на сборы и завтрак – в общем, сложно. Особенно когда по пути кинотеатр «Урал», в котором в 10 утра сеанс сборников мультфильмов по смешному детскому прайсу. И вот в андроповский период начались какие-то жесткачи: ходили дружинники и оперá по улицам, по кинотеатрам этим тоже патрули ходили, ловили прогульщиков. По телевизору показали кино «Неонацизм», в конце которого мелькнула панкующая молодёжь, а по школам шла политинформация про фашистов, которые якобы собирались на 22 апреля под памятником Юрию Долгорукову, который якобы зигует. По легенде, коню этого монумента хиппи покрасили яйца в красный цвет – повеселить себя и окружающих. Потом на этой Советской площади, на площадке за памятником, дали возможность тусоваться политическим кружкам. Там стояла камера видеонаблюдения на столбе, и вот прям под ней, под присмотром, все и толпились. Я там мимо потом гулял с товарищами. Одни шли в фирменный магазин грузинских вин, я – на Столешников в комиссионку за открытками и книгами, а тот же Дима Нацик (прозвище было дано за то, что он в Каунасе впечатлился местными националистами и про них всё время говорил), у которого был пиджак, на спине которого было написано: «Я сумасшедший, я ненавижу Сталина». И в этой спецодежде он бегал среди политиканствующих спорщиков и подогревал и без того взрывоопасную ситуацию. Мне тогда было всего-то 14 лет, но знакомство с неформалами началось пораньше.

На местности с конца 1970-х была и хипповая тусовка, которая варила «винт» и «черняшку»; остальные демонстративно разлагались на лавочках или у метро. Я помню местные легенды о том, как те хиппи, что таились в наркопритонах, влипли в жестокие разборки с местными уголовниками, и всё это очень не понравилось милиции после Олимпиады, когда начался очередной жесткач про субкультуры. И вот однажды, катаясь на скейте, я оказался на одной лавке с пожилым хиппарём Слоником, который сидел с почти сердечным приступом и едва переводил дух после облавы на флэте. Мы разболтались; он был удивлён моим меломанским диапазоном про нью-вейв и фанк, почерпнутым из родительской танцевальной фонотеки. И как награда за разговор мне досталась коробка из-под телевизора типа «Рубин» до половины наполненная бобинами с этого флэта. Святыня, можно сказать, с хипповой музыкой, конечно – «Emerson, Lake & Palmer», «Jefferson Airplane», был ещё «Who»…

Я тогда гонял на скейте – рюкзак, аудиокассеты, спортивная сменка. Времена были такие, что при отсутствии сотовой связи и интернета в Москве можно было найти человека через третье-четвёртое рукопожатие, узнать, в какой школе-классе человек учится, где живёт, достать домашний номер телефона Аллы Пугачёвой или Наташи Гусевой, которая уже сыграла Алису Селезнёву в кино. Её телефон даже нарочно распространялся: московские плохиши звонили, говорили какую-нибудь глупость и бросали трубку. В школе было скучно, но там шёл обмен вкладышами от жвачек, мелкий бизнес в виде записей на тетрадных листах песен; я попал в период, когда котировались блатные матерные песни Аркадия Северного и Вилли Токарева. В школе были депешисты, которых поймали на торговле порнографией и торжественно разжаловали из пионеров на школьной линейке. Меломания особо не процветала, но можно было посидеть у кого-то в гостях и посмотреть видеоклипы Майкла Джексона или полистать французские комиксы «Тарзан». У кого-то родители работали в Сирии, у кого-то в мгимошной тусовке, у кого-то в магазине «Лейпциг», торгующем шмотом и игрушками из ГДР, так что много было зажиточных школьников, у которых в гольяновских и даже метрогородковских квартирах было «всё».

Но и это было скучно. Не скучно было лазить по городу и осваивать территории. Самое простое и тупое – спуститься в метро и доехать до «Площади Революции». Хиппи районные, среди которых был Гоша Святой, рассказывали про центровые тусовки, про мир системы. Когда я раздавал бобины Слоника, я узнал про других прихиппованных соседей на районе. Опять же про хиппи мне рассказывали преподаватели в художке, предупреждали, что «там есть наркотики» и что это всё не полезно, неправильно и только отвлекает. А я нормально со всем справлялся; какие-то графические работы брали на выставки и тут, и в школе, и как-то у меня получалось всё делать почти на бегу. Как иллюстрация: опоздал на занятие, все дети рисуют чучело замученного петуха, заняв лучшие, казалось бы, места. Ну мне сесть негде, а перед лицом жопа петуха – смешная такая жопа, из которой торчит взрыв перьев, ноги и кусок испуганной головы птицы. Ну и рисую что есть – получается смешно и интереснее, чем у остальных; рисунок уезжает на выставку, несмотря на обещания не возвращается, едет куда-то ещё, и так с концами. Поездки в Крым дали мне тему скифов, которая продолжается и никуда не уходит. Грузинская тема в итоге привела в Грузию, а там рефреном тоже Парфия, аланы, нарты. Много сказок и военных историй за донормальный период было потреблено и уложено на полочки в моём сознании.

Ну и возвращаясь к неформалам. Когда я докатился на скейте до станции метро «Площадь Революции», я увидел наконец-то, что в городе есть неформалы на Яшке, у памятника Свердлову, о котором была легенда у фарцовщиков, что он идёт на стрелку и портфель его набит валютой. В основном там сидели хиппаны, немножко панков и какие-то разночинцы. Позже подтянулись «брависты». Для себя я сделал галочку, что мне надо сюда вернуться. И стал пробивать маршруты в районе Преображенки, докатился на трамваях до ВДНХ и открыл для себя ещё одну интересную локацию – «Парапет»; там шла достаточно агрессивная фарцовка в гостинице «Космос» (её иногда называли «Полстакана») и по дороге на выставку, а на парапете лестницы и возле стрелы с ракетой тусовались неформалы, которые, как и на Яшке, зимой забирались в метро и там отогревались. Тусовка тут была достаточно жёсткая, смесь фанатов и металлистов; помню, одним из первых я познакомился с человеком с позывным Самоса, который с недобрым блеском в глазах заговорщицки прошепелявил: «Знацоцки по пятероцке». Что означало наличие самопальных рок-значков и нешуточного бизнеса самопалом в этой среде. Но было это уже в 1986-м, а до этого я просто мелюзгой лазил, не сильно отсвечивая, потому что процветало уличное кидалово и делёж асфальта; по возможности гамил (гамой называлась и жвачка, и значки, и ручки с зажигалками) иностранную чепуху, меняя её на военную атрибутику. Я тогда разогнался так, что ещё и в речное училище записался и даже ездил в него год на Войковскую. А там был магазин для морячков и речников, где всё это можно было купить, имея удостоверение училища. Чуть позже был открыт и Военторг со всей мишурой, пряжками, ремнями; узнал, что котируются часы «командирские», которые спекулянты называли «командарчи», и так потихоньку протаптывались маршруты по центрам.

В панк-стиль я ввалился неожиданно для себя на фестивале 1985 года. Папа участвовал в постановках, ему под массовку выдали стадион Юных Ленинцев – стадион в Измайлово, который стоял на вечном недострое одной трибуны, из-за чего родилась легенда, что под ним находится секретный бункер Сталина. На фестивальном шоу группа «Ариэль» там играла рок-оперу «Монолог нейтронной бомбы», танцоры танцевали в стиле подтанцовки Клауса Номи, а какие-то пионеры бегали в стиле 1920-х, строили своей толпой фигуры под музыку. Это всё мимо меня просвистело, но именно папа сообщил, что приехала небывалая группа, поразившая его эксцентричностью, и что надо бы мне взглянуть. Это были «Siluen Velvet», они же «La Murder», и это был их первый приезд в Москву в рамках программы «Знай соседа!».

Концерт был в ДК «Каучук» и произвёл неизгладимое впечатление. Всё было круто: музыканты плевались друг в друга на сцене, играли громко и драйвово – на плакате группы у чуваков вместо ирокезов торчали цветы, что ещё больше впечатлило. И вот это стало и толчком, и вектором к радикализации. Помимо того, что как только вскоре выявились мои связи с неформалами, в том числе и фарцовщиками, я был моментально слит из спорта, узнал, что такое надзор, учёт, узнал, что у меня есть личное дело – маленькое, но тем не менее есть. Такой набор характеристик и баллов, которыми обменивались школы, секции, детская комната милиции, наркоучёт, куда можно было встать и за алкогольные распития в общественном месте. Узнал, что семьи в городе делятся на «благополучные» и «неблагополучные», что подростки бывают «перспективные» и «неперспективные», «беспризорные» и «неподнадзорные», – кем в скором будущем грозило стать и мне. Это, конечно, не сразу мне вывалили; это, скажем так, набор знаний был вынесен уже в 1986 году, ставшем для меня первым неформальным.

Я начал задвигать художественную школу, но родители были в полной иллюзии, что я трачу время, как и раньше, – на занятия и тренировки. Старался перемещаться с взрослыми, чтобы сказали, что я с ними, если что. Но милиция знала, как на такое реагировать, и когда забирала тусовку, отпускали всех взрослых, а я оставался один, что требовало подключения родителей, и их вызывали, чтобы они меня забирали, угрожая отправить в спецприёмник к беспризорникам. Так я попал на учёт в детскую комнату, потом в наркоучёт просто за то, что пасся рядом с гулянкой на бульваре; родителей предупредили, что я уже неподнадзорный, то есть они плохо справляются со своими обязанностями, и что в перспективе это грозит лишением родительских прав.

Это вряд ли бы случилось, но сумма негативных баллов накопилась критически к 15 годам. Спалился я на фотографах. У комсомольцев-оперативников штаб-квартира была в «Петродворце», то есть на Петровке, 38. А штаб «Берёзы» – во дворах рядом с Пушкой, но все они пользовались и опорными пунктами милиции. И вот на Яшке Ярик, свой системный фотограф, которому доверяли, фотографировал тусовку и вместе с плёнкой загремел в милицию; фото со мной попало в методички оперативникам и в музей Комсомола на стенд «нехороших людей». Что серьёзно усложнило жизнь, и я так понимаю, оттуда в школу тоже сообщили. Я тогда тайком растил косичку, пряча её под воротник; кто-то настучал, а она уже отросла сантиметров на 25. И вот её наша директриса торжественно и лично отрезала у себя в кабинете, отчитав лекцию про неформальность и её вред престижу школы.

На следующий день я пришёл со сбритыми налысо висками – повеселиться, и чтобы выгнали из школы. Но меня отправили в медпункт, где забинтовали голову, мол, головой ударился, и наказали ходить с повязкой, пока волосы не отрастут. Началась некая конфронтация: в зимне-осенний период я был чуть обесцвечен, а в летне-весенний становился ярко-рыжим. Уже изучил неформальную карту города – это было тупо и не сложно. После топтания на «Щелчке» началась центрóвая история с той самой «Яшки». Тогда же на «Парапете» я познакомился с Аланом, которого по прозвищу Матрос (из-за тельняшки и пиратского платка на голове), и мы подружились; через него – с перовскими панками, от которых я узнал, что в ДК им. Курчатова есть база рок-лаборатории и там есть инструменты и детские курсы. Я тогда уже подумывал, а не попробовать ли мне и в музычке; сходил даже в музыкальную школу на районе – там ничего, кроме пианино и баяна, не нашлось. Я зашёл на баяне, сыграл им на пианино то, что помнил в детстве; попросили ещё и спеть, на что я им сказал через губëнку: «Что я вам тут, клоун, что ли?» (это разряженный по-неформальному человечек с частично рыжими волосами) – и ушёл. Наглый был уже как паровоз, всем дерзил, и почему-то казалось, что от этого было весело всем. Но это было не так.

Обрастая знакомыми по теме, а панков в Москве тогда были единицы, этот процесс происходил в достаточно жестких условиях. Лига панк-неформалов была наиболее демонизирована, ее недолюбливали не только гопники, но и металлисты. Хиппи мы сами не любили – я имею в виду самую последнюю волну «пацификов», как их называли: чистенькие кайфарики, прогрессивного там не было совсем, на олдовых грязных хиппи не похожи и ими же называемы «пионеры». Иногда их еще называли «летние хиппи», потому что, протусовавшись лето, по осени они исчезали из неформалий или переобувались в другие лиги.

В 1986-м после учебного года мы вот такой подростковой компанией впервые выехали в майский Ленинград и там, на День города, я увидел издалека Гарика, Курёхина и всех остальных на выступлении «Поп-Механики». Связи с художественным андеграундом были, но очень хлипкие, на уровне художников и хиппи, а Питер тогда был доступной возможностью выезда так, чтобы никто дома не спалил. В Ленинграде была более вальяжная атмосфера по сравнению с Москвой, там находилось много панков с позывными-прилагательными: Зелёный, Одинокий, Активная, Мёртвый… Недалеко от метро жил Олег Котельников, у которого была квартира-тусовка с расписными стенами и потолками. Там же бегали его дети; жена ненавидела, конечно, все эти тусовки, которые в итоге одного Олега (Котельникова) довели до проблем с сердцем, а второго (Олега Григорьева) – до тюрьмы; мы ездили к нему на суд (он поколотил и сломал руку участковому) в 1989-м поддержать, так сказать.

Котелок активно общался с панками, которых на местности называли «битничками», дружил со Свиньёй и Юфитом; уже делали они интересную дикую и кровожадную живопись, и это понравилось. По времени – самое преддверие открытия «НЧ/ВЧ», только зарождалось объединение «Total Jazz» и «Инженеры искусств», а в компании Юфита весёлых битничков стали сменять серьёзные художнички, почувствовавшие некоторую перспективу в бренде «некрореализм», которые стали пережёвывать и смаковать тему гомосексуализма, проявлявшуюся в арт-кружках Ленинграда. Гарик тогда очень сильно расстроился, наобещал Новикову, что привезёт вагон панков, которые всех пидоров отпиздят. Ленинградцы потом любили пересказывать эту историю, как Гарик хотел искоренить гомосексуалистов, но потом влюбился в их искусство и, примирившись, стал с ними дружить и пиарить.

Я, если честно, не припомню, чтобы он когда-то с этим примирялся. Помню, что, приехав в Москву в 1986-м, он поселился у Алана и был одержим панк-революцией везде. У него был план объединить все панк-тусовки, поставить Ника Рок-н-ролла во главе клуба НЧ/ВЧ, и далее было всегда неразборчиво, но постоянно присутствовало «захватить власть и уехать в Лондон». Такая смесь мечты фарцовщика и панка. А Новиков панков, кажется, ненавидел, но долго терпел из-за эпатажа, на который хиппи были не способны, и, наверное, из-за горизонтальных небесполезных связей. Терпел, несмотря на то, что на него уже нагнал жути Алексей, сын основателя НЧ/ВЧ «Папы ОМа» (Олег Сумароков, при том что Гарик тоже был Олегом), очень важный персонаж ленинградских брожений, отпрыск дворянского древа князей Сумароковых. Уверен, что не без его участия появилась «Церковь святых рок-н-ролльных приходов» у Тропилло, дававшая юридическую крышу изданию пиратского винила. И вот его сын Алексей был участником группы «НЧ/ВЧ», которая дала название арт-центру; был он временами буйный и бросался на людей (видимо, и Тимура) с ножом.

Гарик с гей-камингаутом некоторых арт-деятелей расстроился, был заканселен, как сейчас говорят, и поехал в Москву делать свою АССУ, из-за чего к нему прилипло это прозвище. До этого он проходил по спискам как Гарри Страшный и Гаррила. Заселившись к Алану, он сразу наехал на меня: мол, что за мелюзга, вы все лохи, ущербные западопоклонники, надо вот так – русский авангард, панк-дендизм, Д(деструктивная) культура… Гарик очень любил давить и гипнотизировать, но в моём случае это не сработало: любое давление я до сих пор резко рублю и сливаюсь – вот и тогда так произошло.

На панк-дендизм салона, который открыл Гарик у Алана, ответом стал наш панк-чуханизм – уличный стиль, в котором перебиралось максимально кринжовое, такое, что на подиумах 00-х блистало бы и обрастало аплодисментами стилистов. Кепки-аэродромы с бритыми висками и ирокезами под ними, кургузые советские пальто, варёнки с зеленкой, штаны из полосатой ткани от матрасов, расписные дедовские лётные куртки, ботинки сапёров на резиновой платформе или сталеваров с клоунски наваренной резиной на носках. Угорали над этим до слёз, как и над субкультурным пафосом дресс-кодов. У нас уже нашлось идеальное место для тусовки – в начале улицы Бронной, напротив общественных туалетов. Через дорогу был МХАТ, и там зарождалась мотокерская тусовка.

На Патриках был Ёж, открылось кафе «Маргарита», рядом был сквот архитекторов, через двести метров находились Грустные Гоголя и собственно Гоголя. Уже начали открываться первые кооперативные кафе, каким стал кафетерий от ресторана «Тверь», который тут же был переименован в «Тварь». Ну и стали там собираться каждой твари по паре: панки, рокеры, местная гопота. Но жаловаться на тусовку местные и участковый приходили почему-то ко мне. Броневой приходил и в страдальческой манере высказывал: «Миша, твои знакомые ночевали у нас в подъезде и измазали говном дверь». Выяснилось, что транзитные панки ночевали, он на них наорал, и они, естественно, ему отплатили, а не так чтобы экспромтом. У Броневого был непростой жизненный период: он ходил играть в шахматы на бульвар – начиная с Гоголей, там был клуб «Белая ладья», и до Пушки сидели мужики на скамеечках и гоняли фигуры за какую-то копеечку.

Я же стал священным животным этого места: прогуливал школу, и мне было интересно находиться именно там, в этом кафе и рядом. Все новости собирались там. Ещё на Яшке я заметил, что можно искать приключения, а можно найти такое место, где приключения сами генерируются. На Яшке (ныне застроенный пятачок возле вестибюля «Площадь Революции») тоже было такое интересное место. Через дорогу был фонтан, на решётках которого грелись в зимнее время; чуть дальше через дорогу стоял памятник Марксу, который назывался «Бородой». Рядом по легенде собирались «голубые», но вообще они собирались не там: слева от Большого театра было кафе «Актёр», где бывали и фарцовщики, и гомосексуалисты, балетные люди и глухонемые, которых мы называли «неманами». В то кафе тоже можно было скидывать какие-то вещи, бирюльки, которые выменивались у проходящих мимо тусовок иностранцев, которые живо и с интересом реагировали на наличие в СССР подобной зарубежной молодежи.

В конце 1986 года на этих локациях появились лыткаринцы (любера с Лыткарино); они искали фарцовщиков и, поскольку утюгов поймать было непросто, они оттопыривались на несчастных хиппанах – очень люто их месили. Я тоже подвергался ограблению: с меня сняли свитер – просто перевернули меня, как Буратино, взяли за ноги и сдёрнули. Панк-музыка тогда была быстро и интенсивно изучена: «Dead Kennedys», «Plasmatics» и всё подобное. Изучено, отслушано и разложено по полочкам в головёнке с 20-сантиметровым ирокезом.

Недалеко, на улице Неждановой (ныне Брюсов переулок), был «Дом художника»; там был целый этаж мастерских, где был и Лёша Тегин, и мои знакомые панки/мотокеры. Я познакомился с Алексеем, который уже сделал свою чёрную комнату; через квартал на Поварской у Анатолия Васильева была тусовка киношно-театральная, и весь этот тусовочный пазл окончательно сложился. Там появились Флянгольц с Башировым, Юханановская тусовка, Герман Виноградов туда приходил побренчать, Лёша Тегин тоже – играл что-то похожее на фламенко (до этого он играл на гитаре в «Рубинах» с Владимиром Рацкевичем).

Гарик уже в 1986-м делал в Москве свои перформансы; у него участвовал Хирург, Джоник (группа «Кепка»), была своя программа, и он был велик – и по образу, и по способности мобилизовать и вдохновлять людей. И по возвращении из Ленинграда Гарри Гарилла стал Гарри Ассой. В конце года в ДК «Дукат», где осел поэтический кружок, который сложился вокруг Пригова на Арбате из объединения «Круг слова». Их так технично с публичного пространства убрали в ДК, чтобы они там друг дружку кулуарно концептуализировали. И вот эта публика на строгой самоцензуре стала проводить выставки; через эту связь и группу из сквота «Детский сад» подтянулась московская часть «Поп-Механики», которую тут везде сливали, в частности с молодёжных выставок на Кузнецком и в ЦДХ.

Во время выступления, которое теперь на умняке можно называть сеансом аудиовизуального перформанса, Гарик ливанул воды на световую рампу возле сцены, и она взорвалась. Пригов тогда бился в истерике, стоял крик о каком-то невероятном ущербе (который при подсчёте оказался 15 рублей) и хотел сдать Гарика в милицию. До этого он сдавал туда Аркадия Семёнова, который перформансил с Гором Чахалом на сцене «Вежливого отказа» за якобы хулиганское поведение. И по забавному стечению обстоятельств этот человек в милицейской фуражке спустя два года скакал козлом на портрете Брежнева, который стал частью инсталляций на премьере «Ассы» в ДК МЭЛЗ, выражая тем самым свои пределы дерзости, неподцензурности и бог знает чего ещё. Даже наблюдавшим панкам было как-то стыдновато: Брежнев, конечно, был символом застоя и бюрократии, но при этом самым милым и безобидным из генсеков. В 80-х в системе смысловых координат он был примерно в одной коробке Чебурашкой.

Среди моих новых знакомых появился Лёша Блинов, который, как Цой, принимал на сцене героические позы и пел песни про какую-то там «траву на дворе, дрова на траве». У Алексея были амбиции сделать рок-клуб «Витязи», где председателем стал небезызвестный ныне Хирург. На территории ДК Горького рядом с Савёловским вокзалом начались концерты групп «Э.С.Т.», «Чёрный обелиск», «Крематорий», «Чудо-Юдо». Около года это предприятие просуществовало, а Алексей стал арт-директором группы «Порт-Артур», играющей панк-рок.

Ещё я застал «Курчатник»: там был детский музыкальный кружок, им заведовал Александр Ф. Скляр, который играл тогда нечто похожее на рокабилли. В кружке были доступны музыкальные инструменты, и это здорово манило. Уже тогда я подумал и понял, что не хочу светиться с гитарой, а барабаны мне подходят – хочу быть барабанщиком. Для этих целей была приобретена барабанная установка «Амати», которая долго развлекала соседей и позже была принесена в жертву панк-богам на музыкальной базе в Тушино.

Практически там же я познакомился с Уксусом («Уксус бэнд») и стали пересекаться с этой тусовкой перовских панков. К ней принадлежало «Чудо-Юдо», которую слили из рок-лаборатории после известного перформанса в начале 1987 года. Московские панки, по-моему, были, наверное, самыми нервными и агрессивными, могли сходу наистерить и вцепиться в кого угодно, как это делал Юра Сруль. По-своему прекрасный человек, который перепрыгивал через эскалатор и бил люберов головами об плафоны на станции «Площадь Революции». На одном семейном мероприятии он местному уголовнику выдавливал глаза, после чего местная криминальная малина выделила невероятного фехтовальщика розочками от бутылок, который в два взмаха сделал из Юрия «Гуинплена» (улыбающийся человек из рассказа Гюго). Его это не сильно притормозило, но в целом от происходящего впадали в ужас или оторопь и уголовники, и милиционеры.

Гарик Асса, который к тому времени развёл активность в городе, подбирал вот таких вот людей, вмешивал их в богемные тусовки и вместе водил гулять по городу, в том числе на оккупированный люберами Арбат, что смахивало на самоубийство. Мы-то с мальчишами-плохишами были к этому времени почти арбатские, знали все коды и входы, и поэтому выручали их пару раз в массовых драках. Гарик себя чувствовал и был революционером; величал себя Князь Великой Пустоты и отец русского авангарда – первое на полном серьёзе, а второе иронично; в этом было что-то от Кисы Воробьянинова, который стал отцом русской демократии. Создавал кипиши и конфликты, которые часто заканчивались мировыми и попойками. Гарик на многих влиял, многим объяснил насчёт одежды; он открыл Тишинский рынок, он сделал очень много для абсолютно чуханской художественной среды Москвы, которая одевалась действительно ужасно, не хотела одеваться и не понимала, зачем это надо. Им и ходить-то было некуда: они сидели в своих мастерских в окружении таких же поклонниц, ну и всё. Гарик всем (и нам, лохам малолетним, тоже) вдалбливал, что надо переболеть западной темой, надо искать истоки, создавать свои миксы, а не копировать западных панков. Но, как уже говорил выше, эта идея сначала прошла через фазу лютого стёба, из-за которой нас даже на Тишинке стали за глаза называть «хачами» из-за кепок-аэродромов; даже любера от таких луков впадали в ступор, не понимая, к какой секте нас отнести; все вещи были максимально дурацкие, и в наше время стали бы иконой стиля в рамках того, что внедряет Миучча Прада.

Но, если кроме шуток, это был очень увлекательный и небесполезный поиск стиля, и Гарик принимал в этом участие как катализатор действия, и заслуга его в этом велика. Антверпенские деконструкторы занимались тем же самым – скрещивали направления Запада и Востока. Сам Гарик был родом из Хабаровска и делал своё дело короткими смешными лозунгами и стёбом; иногда передавливал, пугал людей, и они от него отстранялись. В московской интеллигенции были устойчивые правила: что прилично, что неприлично, – и его это дико веселило, а панки эти рамки презирали. С другой стороны, нельзя было прямо жестить и давить полубандитские половинчатые понты, не надо было людей пугать. Нет, некоторых, конечно, надо было, и это решало массу проблем надзора и встраивало в сознание комсы какие-то тревожные чипы. Как однажды случилась экзекуция серьёзных комсомольских бонз, заседавших в известном центровом кафе, после чего родилась новая тема. Гарик в наглую вкручивал перепуганным потерпевшим, что он полковник КГБ, а неформалы – это его специально тренированные шизофреники, которые подчиняются только ему. Впоследствии Гарик всё время говорил, что он не создаёт продукт, он «создавал людей», но в итоге это создавание привело сначала к ссоре с ленинградской богемой; в Москве он всячески продвигал питерскую культуру, и это встречало своё сопротивление. Потом он переключил внимание на Сашу Петлюру, которому «завещал» свой концепт театра антимоды «Ай-да лю-ли», всё время пытался завести семью и создал шесть детей от нескольких матерей. Это большая история, которая заняла в моём архиве место отдельного томика воспоминаний и генеральную линию в книге «Перестройка моды». А панк-истории сейчас собраны в томик «Карнавал безумия», изданный только в 2025-м.

Моё же субкультурное путешествие было проще и тупее: начал с художественных кружков и спортивных секций, влился в уличную субкультуру, которая меня закалила – от дворовых приключений до общегородских. Питерцы не могли себе позволить ходить с ирокезами. У Свиньи (Андрей Панов, «Автоматические удовлетворители») это было предметом особой зависти и ревности. Все, кто был дерзок и активен, быстро друг друга нашли. Женя Монах, который шил кожаные куртки для Питера и Москвы, многих перезнакомил – и моторокеров, и панков.

для Specialradio.ru

Записал Игорь Шапошников

март 2026