Еще одно важное, на мой взгляд, наблюдение. Бардовское движение в СССР в конце 60-х было очень сильным, мы все хорошо знали, кто такие Высоцкий, Окуджава, Ким и т.д. Но для нас главным – в отличие от бардов – все же было то, какую музыку мы играем, а не какие стихи поем. Зацикленность бардов на трех аккордах и квинтовом ладу – точно таком же, какой беспощадно эксплуатировался на советской эстраде – была для нас жупелом, на долгие годы похоронившим интерес к безусловным творческим достижениям этого жанра.
Как-то с двумя дубненскими друзьями, уже почти сдав вступительные экзамены, мы ехали в метро. Наверху стоял солнечный август, недавно спровоцировавший меня на песню «Отличный день», а внизу, под землей, напротив сидел молодой мужчина, на пиджаке которого красовался значок …предвыборной компании Джона Кеннеди, которая закончилась его победой аж в 1960 году! Я понял, что он американец и предложил поменяться на мой комсомольский значок. Американец же был сражен тем, что я знаком с тонкостями американской политики, и согласился.
У нас было две гитары. Одну привез я, это была переделка из семиструнки, декорированная цветными шариковыми ручками под «полуакустик» и с переклеенным под шесть колков грифом. Буквально месяц назад с помощью Иштвана я выучил полтора десятка аккордов, и мне хотелось закрепить эти хрупкие еще познания: на басу я просто играл те ноты, которые мне показывал Иштван – строго по одной.
Это был 1989 год, мы как раз должны были играть на «Звуковой дорожке» в Лужниках. И перед концертом кто-то позвонил… Кажется, кто-то из «Круиза» – они тогда репетировали на базе у Векштейна. Мы пришли на концерт, но играть не стали, а пешком ломанулись – это ж рядом было – сначала в церковь, а потом – на базу, в ДК имени Свердлова, куда также пришли директор «Поющих Сердец» Гришин, ребята из «Круиза» и «Раунда», чтобы помянуть Виктора Яковлевича…
Проблема Андрея состояла в том, что у него были хорошие песни, но они были толком не аранжированы, и он не понимал, как это делается. Для аранжировщика, прежде всего, требуется умение компилировать. Аранжировщик – это компилятор. А вот придумать мелодию или стихи – для этого действительно талант требуется. Но Макаревич тянул одеяло на себя, мои композиции он старался не учить, говорил, что это ему непонятно. И в конце концов я решил, что нам лучше расстаться.
Тогда мой однокурсник Сергей Грызунов, который при Ельцине был министром печати, привел на факультет журналистики своего приятеля-барабанщика Максима Капитановского. А Максим привел за собой бас-гитариста Колю Ширяева – они познакомились где-то в военкомате. Коля был очень талантливый – я не могу сказать «гениальный», потому что «гениальный» – это очень ответственное слово, но он был феноменальный человек.
Грэм Бонд не лез в Валгаллу, подобно некоторым белокурым бестиям. Его магия сугубо наша, черноморская. Все, что он делал, звучит, словно на запись к Северному привели Эрика Долфи и Джона Колтрейна, и те, распив пару бутылок виски из «Березки» задудели, толком не понимая, чего от них хотят. Несмотря на жизнерадостный, неготический характер его музыки в чашу земных радостей Грэма Бонда были обильно подмешаны наркотики. Благодаря им жизнь «сына Алистера Кроули» оборвалась на рельсах лондонской подземки.
За счет того, что мы были такие дикие с Германом, возможно, так оно и получалось, хотя рождалось оно в яростных спорах и конфронтациях. Влад, абсолютный интриган, постоянно находил себе жертву в группе и дружил против нее со всеми остальными. Персонажи менялись местами, но дружить против кого-нибудь в группе он не переставал. После репетиций мы выходили охрипшие настолько, что слова не могли вымолвить, потому что орали друг на друга, психовали как дети, ей богу. Один Витя был всегда таким спокойным эльфом. Он никогда не играл на концертах импровизации. У нас был период более года, когда не было репетиционной базы, и мы репетировали новые песни прямо на концерте.
Был там балет с неграми в программе, потом мы с показом, а после нас выступал Кузьмин, который пытался нас подковырнуть со сцены типа у него сейчас все будет по-настоящему, не то, что у этих предыдущих. Я ему предложил выступить живьем под сэмплер, чтобы секвенсоры вовремя включались, и обработки: попробуй – сыграй! Герман тогда у нас ди-джействовал – сводил шумы, пленки, подыгрывал и бубнил иногда в микрофон. Деньги платили немалые – косарь грина за вечер. Приходилось серьезно готовиться – работать кропотливо, сроку дали две недели, приезжал Герман, и мы отбирали сэмплы, думали, что как будет, что подходит, что не нравится. Виктору эта история не нравилась и в 1994-м группа распалась.
В былые времена Герман, модный и красивый пел со сцены «Третьего Пути» свои оптимистические песни вместе со своей громкой и задорной группой «Матросская Тишина». А теперь где-то здесь витает его свободный бесплотный дух. Хорошо, что за мониторной колонкой спряталась бутылка перцовки наполовину пустая, наполовину полная. Перцовкой я поприветствовал дух Германа и пожелал ему счастливого пути по бескрайним космическим просторам. Германа с нами больше нет, но в сети по ссылке «Маша пляшет пого» можно увидеть яростный концерт «Матросской Тишины в ДК Горбунова. Там публика запрыгивает на сцену и делает отчаянный слэм, а Герман молод и героичен, а в интервью блещет умом и юмором.
С Игорем (Егором) меня познакомил его старший брат Сергей где-то в начале 80-х. Летов-младший жил тогда в Омске, интересовался музыкальной альтернативой, в частности «группой ДК», и, зная, что мы дружим, через старшего брата как-то попросил сделать ему качественные копии с мастер-ленты. Оба они слыли большими знатоками продвинутой музыки, ну а мы все, если кто помнит, после смерти рока к концу 70-х – смерти окончательной и бесповоротной – увлекались радикальным пост-роком, который носил тогда название «Rock In Opposition». А чуть позже у меня уже были записи его «Гражданской обороны».
Как-то раз мне в кладовке, что была нашей вокальной комнатой, свело губы в позе поцелуя. Нервный шок, допелись, ничего не помогает. В итоге мы идем на скорую помощь, благо она находилась недалеко, почти рядом, а там уже сидит моя мама – ей сообщили. Мне поставили какой-то хороший укольчик, мышцы разжались и мама спросила: «Ну что? Опять петь пойдешь?» Мы вернулись, я допел, и все было ништяк.
Дембельский миньон Вова родил сразу же, по возвращению. Пленку мне прислали почтой, а там: «Девки, водка, деньги, мясо, родительский дом. Кино, концерты, дискотеки – так было давно. Сменил гражданские ботинки на сапоги. Мотаю длинные портянки, забыл про носки. Появление, школа, армия, смерть. Появление, школа, армия, смерть!». Технология была та же, звук отчаянно плохой, а вокал задиристый и с напором, несмотря на непроходимую солдатскую грусть: «Все дни друг на друга похожи, как лица восточных друзей. Зато много здесь молодежи и серых больных голубей. Госпиталь, госпиталь – солдатская забава, до конца не долечили, выпустили раньше. Рано!».
Однажды мне позвонили доверенные лица и сообщили, что нас уже заложили и вот-вот придут по домам с обысками именно, кстати, по теме запрещенного творчества. Я тогда, к своему стыду сломал и тихо выбросил оригиналы-негативы обложек двух альбомов, сделанные на стеклянных пластинах. Очень не хотелось нервировать родителей по пустякам, тем более, что параллельно я упражнялся дома игрой на альт-саксофоне, чем довел пэрентов до белого каления, хотя инструмент был красивый, серебряный, чешский, с инкрустацией.
Достаточно было всего одного такого выступления на новогоднем вечере, чтобы вся школа выпала в осадок от невероятности происходящего – вместо новогодних вальсов, хороводов и белого танца – гитарист на коленях на сцене, барабанщик в мамином парике и вокалист спиной к публике с песнями о завоевании космических далей. Завуч школы даже похвалила за художественность образа. Ну а потом – цыганочка свое взяла все-таки, и белый танец состоялся как надо. После этого настала магнитофонная эпоха и ребята, побросав инструменты, взялись за девичьи прелести, наливающиеся соком и за сам сок в виде вина. Выпьют, свет потушат, и давай танцевать и обжиматься – ведь нашу молодежь не задушишь, не убьешь.
В 1978-м мы выпустили «Тиля». Это была работа совсем другого жанра. Совсем другая музыка, другой уровень. Колоссальный спектакль был! Сюда в 1979 году приезжал некий мистер Уайт. Он был что-то вроде заведующего по распространению русской музыки в Великобритании. Побывал у нас на спектакле. Потом меня вызвали к Тимофееву, где он мне сказал: «Я ожидал все, что угодно увидеть в Советском Союзе, но только не такой спектакль! Я закажу английский текст, что бы вы спели этот спектакль по-английски».
Недалеко от новорожденного города за годы того времени действовала полевая лаборатория по изучению действия радиоактивности на разные сорта культурных растений. И действительно, к концу 70-х там проросло много чего, подтверждаю. Идея набрать молодых специалистов из ведущих ВУЗов страны, чтобы поставить их под крыло оборонной отрасли на удаленной и достаточно изолированной территории привела к появлению настоящего города с площадью Ленина и дворцом культуры «Октябрь», с танцплощадками, школами, пляжами, кинотеатрами, бульварами, стадионами и своим радиовещанием, а позже – телевидением.
Бабаков появился чуть позже. Это было потрясающе! Потрясающе! Это – второй Шаляпин. Мы встретились с Пашей у меня дома. У меня была большая литровая бутылка рома и за разговором мы ее выпили. Паша рассказывал потом: «Я сидел-сидел и ждал, когда же я смогу уйти, потому что я уже еле сидел. И когда я вышел на улицу, то столб обнял, и чувствую, что идти дальше не могу…» Иногда для пользы дела и так приходилось уговаривать человека, а как вы хотите?! Мы еще не давали концертов, а уже были популярны! И это произошло благодаря очень модной в то время передачи «С добрым утром!», которую по воскресеньям слушали все. Именно там прозвучали наши первые песни. А когда мы объявили о первых концертах, был даже не аншлаг, а переаншлаг! Наша популярность проявилась, что называется, мгновенно…
После концерта мы прошли за кулисы пообщаться с великим маэстро. Я его как раз и спросил о том, почему он почти не исполнял сегодня джаз? – «Репертуар должен быть построен так, – сказал тогда Армстронг, – чтобы он был доступен для аудитории, для которой вы выступаете. Сегодня здесь собралась аудитория, для которой джаз был бы непонятен, так как джаз – это трудная музыка, требующая специальной подготовки. Поэтому мы исполняли сегодня легкие эстрадные номера. А серьезную джазовую программу мы готовим для джазовых фестивалей».
Рожденным из шепота и крика голубых и розовых предавать не впервой. Сначала действительную родину. Потом ипотечное, придуманное государство-урод. Режим-замысел, нечто среднее между Казантипом и радиорынком. Отсюда вместо полноценной музыки – свернутый кран в уборной, чьи стены теперь чисты, ибо все пидоры говорят о себе в интернете. Вместо смерти – полутрупы, верхняя часть сизая мертва, только ножки шевелятся и жопка действует. Как третий мир без СССР. Отвечая на заигрывания «среднего класса» мы погубим последний, призрачный шанс на революцию!
