И тут тоже забавно получилось: когда мне было 11 лет, Союзу кинематографистов выделили пять квартир в доме № 21 по улице Народного Ополчения, корпус 1. И так получилось, что эти квартиры дали Ролану Быкову, народной артистке СССР Максимовой, еще нескольким известным людям, в том числе – и моему отцу, который тогда уже был заслуженным работником культуры РСФСР. А эта Максимова была бабушкой Андрея Лукьянова, поэтому мы с ним жили в одном подъезде. Вот ведь как тесен мир.
После того, как мы попали в эту тусовку, у нас сильно изменилась психология. Мы ощутили, что мы – не такие, как все. Последние десять лет я старался избавиться от ощущения, что я – не такой, как все. Надо быть скромнее, потому что я общался с такими талантливыми людьми, как, например, Юрий Шевчук или Жора Ордановский. И если они – такие, как все, значит, и я – такой, как все. Не надо эту гордыню! Но тогда мы решили, что мы – не такие, как все. Что наш мир – рок. И сообразно этому строились наши жизненные планы. При этом никто даже не представлял себе, куда мы лезем. Мы не понимали той системы, в которой жили. Мы были абсолютно свободны.
В 1985 году на III фестивале, который проходил в Рок-клубе, я впервые увидел Алису и ничего не понял. Правда, девчонки все писали кипятком. Одна мне восторженно говорила:
-Ты знаешь, Кинчев, он такой… представляешь, вышел в обтягивающем трико, ручищами взмахнул – ко мнеееее – а знаешь что? У него там, в трико… когда он пел припев… у него…
Я понял, что у него там, в трико.
Тоже знакомая картина. Начало 70-х, суббота, звезды. Толпа на танцплощадке и вокруг нее. Пальцы на шершавом цементе ограды. Непонятно для чего собрались, но и не расходятся. Невзрачный очкарик уныло тянет “Child in time” и никак не может раздухариться – разораться. Топчутся на сцене, топчутся внизу. И не разойдутся, пока каждый не получит то, за чем пришел. Пока не воздастся им за явное усердие и покорность согласно их тайным вожделениям. Кто-то даст по морде, кто-то получит, кто-то подхватит заразу, кто-то потеряет невинность, кто-то попадет в колонию, кто-то примет твердое решение организовать такой же ансамблик, кто-то поймет, что многие неприличные вещи у мужчин получаются лучше, несмотря на партбилет.
И Шаляпин и Вертинский выражают пренебрежение к Лещенко, но с какой разницей! Видно, что Вертинского Лещенко очень сильно раздражает. Несмотря на незатейливость его «глупых песенок», в 30-ые годы они, пожалуй, стали популярнее грустных песенок Вертинского. И внезапное решение Вертинского покинуть Европу, с которой был связан самый лучший период его эмигрантской жизни, возможно, связано именно с этим раздражением. В 1933-ем Вертинский отправился покорять Америку, там ему не понравилось, однако, он и не думает возвращаться обратно и едет в Китай. Почему же всё-таки Вертинский разменял Париж на Шанхай?
Конечно, озорные песни меня ошеломили, с помощью куплетов таинственный голос повернул меня лицом к реальности во всеоружии. Но абсолютным фанатиком Беляева я сделался, лишь открыв его романтические песни. Ритмичная лирика вывела на тропу Магического Джихада. Скажу больше – я начал постигать лирику зарубежных композиторов, баллады солидных певцов только после Кости. Хампердинк, Азнавур, Поль Анка, Трини Лопец стали понятны мне через беляевские напевы. Важная деталь – я отыскивал не у Беляева отголоски Рафаэля, Адамо, Бобби Дэрина, наоборот, улавливал Костины интонации у заграничных исполнителей. Только благодаря этому парадоксальному опыту мне удалось принести сквозь годы искреннюю любовь к тем и другим.
Когда Толик вернулся в группу, у нас начался невероятный подъем, казалось, что мы сейчас просто взлетим. Программа была отточена. Комаров играл так, как никто и никогда. Он сидел и репетировал в этой нашей конуре день и ночь. Помнится, он как-то раз приехал к нам усталый и голодный. Марина его покормила, и было такое ощущение, что домой он только ночевать ездит.
В итоге напряженной работы к концу 1984 году у Жени Чайко и его друзей была готова аппаратура, на которой худо-бедно, но можно было играть концерты в небольших залах. Надо вспомнить, что в те времена не существовало ни рок-клубов, ни концертных залов с готовой к выступлению аппаратурой. Рок-музыка обитала в глубоком подполье, поэтому о настоящих концертных порталах и речи быть не могло. Настоящая аппаратура был только в филармониях: у певцов Магомаева и Лещенко, у официальных рокеров из «Машины времени» и «Автографа». Впрочем, чтобы устроить концерт, у них можно было аппарат арендовать. Так многие и делали. Но с этими зачатками шоу-бизнеса яростно боролась советская власть, которая уже давно демонстрировала, что удовлетворение потребностей граждан идет вразрез с генеральной линией коммунистической партии.
Я думаю, что Толин талант идет от моего папы и от маминого папы, потому что мамин папа прекрасно играл на виолончели и рисовал в примитивистской манере и, как я понимаю, это сейчас пошло бы «на ура!». А у моего папы был великолепный голос, баритон. У Тольки – тоже баритон, но пониже. Мой папа был из простой семьи, они жили на хуторе, на Украине, в Черниговской области. Когда он подрос, его отравили учиться на рабфак в город, а потом он поступил одновременно в Харьковскую консерваторию и в Харьковский строительный институт. Интересно, что он учился вместе с Гмырей, который тоже одновременно посещал и строительный институт. Первые два года отец так и проучился, но после второго курса ему сказали, что надо выбирать что-то одно, и папа выбрал строительный. Но он очень хорошо пел. У папы был абсолютный слух. Видимо, это передалось и Толе.
С Майком было труднее – и легче! Он был ещё неопытен, неизвестен, иногда выходил на концертах «Аквариума» на разогрев, не считался звездой или даже фигурой первого плана. Он вообще был не из рока. В нём не было хитрости, плебейской зависти, агрессивной обиды на весь мир. У него была подлинная деликатность. Он много читал, переводил, перевёл потом знаменитую книгу Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон». Почти все его тексты – эстетские. «Веничка на кухне…» – абсолютно эстетский текст. Я приписал туда торжественную коду, которую Майк пел «алла бреве». Даже «Открой бутылку, треснем зелья»… – этот, по моему, его наиболее пронзительный в своей чудесной искренности текст, никакого отношения к року и «ансамблям» не имеет. Он мог быть русским Жаком Брелем, но, увы, в тогдашней России барды не выживали финансово. Тогда в рок-тусовке пинать бардов было – святое дело. Я уговаривал Майка петь одному, но он не смог вырваться из цепких рук соратников-собутыльников, прилипших к его славе.
Сороки – это город с населением 250 тысяч человек. В основном – молодежь, потому что у нас было целых шесть учебных заведений: техникум, медучилище, педучилище, кооперативное училище, училище киномехаников, культпросветучилище. И так как в городе была только одна танцплощадка, там всегда был биток, и если ты туда сразу не зашел, то позже уже невозможно было зайти! А семейные пары чинно прогуливались напротив, смотрели, как молодежь веселится, и слушали музыку. К нам приезжали из Ленинграда топографы, которые местность на карту наносили, молодые ребята, они приезжали раза два в год и были нашими друзьями, так они просто лили нам бальзам на души, говоря: «Да у вас просто Запад!» Ну, действительно: мы же радио западное слушали и делали записи. Радио достаточно чисто шло: и румынское, и «голоса».
Программа была показана несколько раз после фестиваля, отсняты клипы на “Буги-вуги – каждый день”, где девушек ещё добавили для ажитации и танцев (Юля, великолепная гимнастка, волевым усилием освоившая хореографический французский язык), и “Марию” – не сохранившийся шедевр регионального телевидения. Казалось, всё идёт к успеху, гастролям, альбомам – будням славы… Нам казалось – мы изменим этот мир, в то время как менялись мы сами…
С того дня началась наша дружба с Майком, разраставшаяся как снежный ком благодаря частым встречам, прогулкам по городу, поездкам к Васину, который жил тогда на Ржевке, и посещения его коммунального музея приравнивались к полярной экспедиции, и бесконечным беседам. Мы напивались белым и красным вином и упивались разговорами об услышанном и прочитанном. Линялая роскошь декораций дворов, садов и парков Питера как нельзя более удачно оттеняла изысканность наших бесед, пересыпаемых цитатами и восторгами, а неспешное течение каналов при блеске клонящегося к закату солнца, отражаемого бледно-жёлтыми, терракотовыми и нефритовыми плоскостями зданий, способствовало их продлеваемости.
Открыв дверь в ванную, я застал идиллическую картину: Майк, рассеянно кивая головой, полуприсел на край ванной и с внимательным видом слушал пылкие излияния незнакомца, а на краешке стиральной машины расположились аж две бутылки коньяка и пара лимонов: для того города и того времени – целое богатство! Одна из бутылок была уже порядком опорожнена, и я, естественно, присоединился к процессу выпивания.
Осчастливленный и просветленный нами ортодокс долго еще развивал тему еврейского вопроса (которого, как известно, нет), потом несколько притомился, сник, замолчал и исчез, оставив нам обкусанный лимон и непочатую бутылку коньяка.
«Пиво бывает только двух сортов: хорошее и очень хорошее» – таким образом определил наше отношение к древнему напитку Паркетыч. Правда, это касалось исключительно пивного качества, а что вот касается способов упаковки напитка, то теперь эмпирическим путем нами было выяснено и установлено, что пиво бывает не только бочковым, баночным или бутылочным, но даже и мешочным.
К шасси я шел, как на казнь; проводил по стойке пальцем (масло там всегда есть), возвращался к трапу и с обреченным видом демонстрировал блестящий указующий перст Майку и всем прочим любопытствующим, коих в этот момент насчитывалось уже немало. Майк внимательно изучал замасленный палец и после осмотра резюмировал:
– Мне очень странно, что ЭТО случается с нами постоянно, причем, не совсем по нашей вине: то крылья вот-вот отвалятся (кончики крыльев всегда подрагивают); то при посадке трясет так, что того и гляди йероплан с полосы слетит (а при посадке всегда чуть потряхивает); то еще что-нибудь…
Когда мы только начинали, меня очень интересовали корневые вещи, например архаичный блюз. Я лет пять искал записи сельского американского блюза – но в Москве их невозможно было найти. Ёж свел меня с какими-то людьми из хипповой тусовки, которые дали мне запись на катушке, сказав, что это то, что я ищу. Я послушал, но там оказался какой-то фанк.
Это был первый и единственный сейшн, который «Мистер Твистер» дал в стенах института иностранных языков. Цель была одна: залитоваться, то есть получить разрешение на концертную деятельность в Москве. Поскольку литоваться тогда приходилось по территориальному принципу, «Мистеру Твистеру» надо было пойти в Ленинский районный отдел культуры и пригласить оттуда человека, который должен был послушать группу, чтобы залитовать тексты песен. Именно ради этого Усманов и устроил вечер в своем институте.
Шёл 1980 год. Мне ровно шестнадцать лет, я только что получил паспорт. Вместо учёбы в десятом классе большую часть времени старался проводить в студии, хоть это и было непросто. Андрей Тропилло официально работал четыре дня в неделю – проводил занятия с несколькими группами учеников. Я уже рассказывал, что до сакрального прихода Андрея в наш Дом юного техника, кружок акустики и звукозаписи занимался озвучанием любительских фильмов, производимых соседним кружком кино-фото-репортёров. Потом всё изменилось.
“Тогда идите, мы вас увольняем, никто вас не держит,” – говорим мы, хотя сидим у Алеси дома. Мы были очень наглые ребята. Да, у нас действительно была разница в зарплате, потому что по тем временам, если бы все это оказалось раскрыто, мы могли бы срок получить.
И когда мы все это им высказали, они опять уходят в другую комнату, и через какое-то время, минут через десять, возвращаются: “Мы остаемся”. И мы ни о чем таком больше никогда не разговаривали”.
